-- Земля мирскими порядками испоганилась так, что голод чуть не каждый год...
-- И этому свои причины есть...
-- И тянется мужичок из последнего, чтобы хлебца добыть, чтобы прикованному у пустого пойла не погибнуть вконец, и тянется, снимает землю у купцов... Те дело свое тонко знают: деться некуда мужику -- плати в год, чего и навечно не стоит эта земля. Потребуй он, купец, деньги все вперед -- кто бы дал, а и дал бы -- нет их, денег. Тут вот и закидывается удочка: давай всего рубль задатку, остальное до урожая. А пока не уплатишь, хлеб сыпь в амбар купца. Вы, может, ездили когда: посевом сами не занимаются, а в каждой усадьбе амбары, да какие... А в срок не выкупил,-- срок к распутью подгоняется, когда цен нет,-- по базарной цене хлеб остался у купца, а чего не хватило за землю -- под вексель до будущего года. В крепостное время мужичок половину работы делал барину, другую себе, а уж тут вся работа на людей,-- крепость двойная... Вот, мои хорошие, как тут одно из другого выходит...
И Петр Федорович горячо заговорил:
-- Нет, вы, пожалуйста, послушайте меня, я ведь не из города, из деревни пришел к вам. У вас вот, говорите, кровью кашляют -- от городской жизни, а я от деревенской кашляю. Сложение мне господь, видите сами, богатырское отпустил, а вот добили до крови... Ни богатства, ни правды нет в мире... Вы подумайте только, вы люди умные, образованные, вы можете понять... В миру ведь вот как: бедный все ниже да ниже, а богатый все выше да выше; бедных все больше да больше, а богатых все меньше да меньше... Богатей всему и хозяин: мужика прижал, кому нужно, взаймы дал,-- взяток ведь нынче не берут,-- и царствует... Оброк, подать, выкуп за него несут, земельку получше забрал да работу зимой сдал... Хорошо, скажем, теперь дошел бедняк до последнего, у пустого стойла стой не стой -- ушел свет за очи! Нечего взять с него -- может, и отпустят, уходи, пожалуйста!.. Спрашивается,-- на кого работал всю жизнь этот бедняк? За кого работал? Ушел без копейки с семьей, все нищие,-- прежде чем на других, на семью, чать, прежде всего поработать. Был бы он городской мещанин,-- кузнец там, столяр, на заводе, на фабрике, какого другого звания или сословия человек -- все, что он за всю свою жизнь заработал, то и его и закон за него,-- только крестьянин должен жить по другому закону, выходит...
-- Не так немного! -- перебил редактор,-- крестьянин, говорите вы, работает для других, и это и по божескому закону так должно быть, а другие сословия работают для себя, и это не божеский закон. Так вот и надо, чтобы и другие сословия жили по-божески,-- надо у них переменить закон, а не у крестьян. У крестьян -- он хорош...
Петр Федорович забрал воздух всей грудью и бессильно оглянул комнату.
-- Образованные вы люди, и, вижу, высокое ваше образование не дозволяет вам понять меня... Вот ведь что: вы вот вольны в своих деньгах,-- кому хотите, тому и дали,-- дали другому, и слава вам, а не дали -- никто вас заставлять не может. А крестьянина может! Почему же одному воля, а другому неволя? Почему я, крестьянин, своему от голода умирающему сыну не могу донести до рта кусок, а вы своему, хоть там другие мрут; все-таки вольны донести и доносите?..
-- Ну, положим, есть у меня сын, нет -- вы не знаете, да и не в том дело. Дело в том, что везде есть и хорошее и дурное, вопрос в том, где вот хорошего больше... Вот в общине-то его, оказывается, больше... Вам вот она не нравится, а сто миллионов ею живы. Лучшие, самые образованные люди из таких, которые и жизнь не задумываются отдать за правду -- за нее, за мир... От чего-нибудь это да происходит?
-- Может, оттого и происходит, что не знают они, на своем горбе не изведали крестьянской жизни, а по пословице -- чужую беду руками разведу. Мир, мир... "Мир -- велик человек", говорите вы...