-- Не мы, а народ!
-- Ну, народ-то говорит, да не договаривает, в чем велик он. В другой пословице народ договаривает: "мир -- волк, что в пасть попало, то пропало!" А пасть-то человеческими жертвами питается: вдовами, да сиротами, да обезземелившимися, да такими, как я, и жрет и жрет он, а утроба пустая, как прорва. Мир велик, да на зло велик; велик на самодурство, на неправду, и не было еще такого лютее барина из крепостных, как мир этот. Мир!.. Мир -- волк! С волками жить -- по-волчьи выть. Так и воем, так и живем и пропадаем. Лучший человек у вас захотел стать лучшим и стал,-- вам только радоваться на него, а в деревне лучший как раз худшим и выйдет... Вы хотите писать -- вы и пишете -- кто вас приневолит землю пахать, свиней пасти? А станут приневоливать -- вы, может, тоже худшим и станете, пьяницей станете, негодным никуда, последним человеком станете!..
-- Вы же вот не стали! Вон и пишете.
-- Я-то так... так...-- Петр Федорович оборвался.
Он понял, что не убедил никого, что все слова его пропали даром.
-- Так, так,-- растерянно повторял он.
Силы как-то сразу оставили его. Точно оборвалось вдруг что-то там внутри и потянуло его в пропасть. Мурашки забегали по телу, и снова стало страшно ему. Он весь дрожал, глаза его налились кровью, и он уже выл, полный ужаса, тоскливо, дико, как воет человек только в кошмаре. Затем начался его обычный истерический припадок. Редактор нервно схватился за голову и крикнул:
-- Скорей за доктором... Вот принесло еще...
-- Да прямо в больницу его...
В больницу, впрочем, Петра Федоровича не отправили. Он успел раньше прийти в себя и, ничего не помня, мутными глазами с кровавой пеной на губах осматривался на приглашавших его в больницу.