Я не знаю, почему мне врезалась в память вся эта сцена. Эта утка, жажда жизни в страстном порыве полета и моя спутница, ее отчаяние... свежая ранняя весна... и в той утке такая же жажда жизни... порыв, смятенье...
Она вся для меня вырисовывалась со всеми своими потребностями в этой сцене: порывистая, добрая, практичная хозяйка,-- яйцо нащупала,-- и чисто женский, природой вложенный инстинкт: не так важна даже смерть сама, как это яйцо, продолжение потомства.
И жажда жизни, как и в той утке, порыв, смятенье души, может быть, больной... Минутами, когда она задумывалась взгляд у нее был жгучий, сильный, мятежный, устремленный туда, куда-то.
Я ведь не герой романа здоровой женщины... Но ищущая, смятенная душа и притом,-- это не хвастовство,-- чистая по существу,-- она сама идет на меня...
Ну, словом, как-то под вечер... Солнце выглянуло из-за туч, осветило берега, воду, даль, ее,-- может быть, вызвало какую-то больную память, защемило сердце и куда-то рванулось... И вдруг порыв слишком мягкий и искренний для того, чтобы можно было о чем-нибудь рассуждать... Да и не хочется рассуждать... Подошло -- и хорошо. Страсть ли подкупала, или эта беззаветность сближения, хотелось ли этим путем просто стать сразу близким, своим человеком к человеку, который пришелся по душе? Встречаются же такие лица, с которыми хочется навсегда сохранить что-то самое близкое!.. с женщиной тогда сближение может и этим чувством быть вызвано.
Не знаю, ничего не знаю, но эти два дня, что мы провели на пароходе, нас тянуло друг к другу, я был точно в каком-то забытьи и, просыпаясь, радостно встречал ее счастливый взгляд.
Мы говорили друг другу:
-- Не будем ни о чем из прошлого говорить, не будем ничего вспоминать, завтра мы навсегда расстанемся, но этот день, два -- они наши!!
И теперь эти дни -- звезды на моем небе, и чем темнее на небе, тем ярче светят звезды; эти звезды светят мне -- это я говорю, и ничья, ничья рука не сорвет их оттуда...
Черноцкий помолчал и лениво продолжал: