-- Признаться, я всегда думал, что ты неспособен к семейной жизни... Помнишь: ты всегда был её противником?! Ратовал, что человек свободной профессии никогда не должен окунаться в житейскую прозу!
Штейн вздохнул и задумался. Прежняя мечта, распылившаяся во времени и растоптанная обстоятельствами, встала бледным призраком, как упрек прошлого. И опять чем-то далеким, будто не своим повеяло на доктора... Словно все прошлое было не его, а кого-то другого, носившего его фамилию и взявшего его душу только на время. И доктор Штейн с недоумением вспоминал студента Штейна, улыбаясь в душе его милым, несбывшимся мечтам молодости.
-- Какое хорошее было время! -- невольно вырвалось у доктора и он с грустью посмотрел на товарища.
-- А тебе как служится? -- спросил Орлицкий.
-- Трудновато... Приходится применяться к обстоятельствам... А это расхолаживает!
Он замолчал. Какая-то мысль сверлила мозг доктора, и видно было, что он никак не может от неё отделаться.
И вдруг начал, смущенно, не глядя на Орлицкого:
-- Вот ты говоришь: "окунулся в прозу житейскую"... Да, пожалуй, ты прав... Но так сложилась жизнь, что одному бороться стало не под силу... Потребовалась чья-то чужая душа, которая дала бы почувствовать, что ты не один, что есть сердце, бьющееся в унисон с твоим. Одним словом: ты меня понимаешь...
-- Да я ничего и не говорю!
-- Нет, это я так, к слову... Действительно, как-то дико на первый взгляд: взял человек, да и сжег сразу всех своих богов, а ну их, мол, к лешему... И выходит, что был это не человек, а человечишко!