Вошла женщина, отворявшая им дверь. Теперь она была одета в синюю шерстяную юбку, белую кружевную кофточку. Причесана. Мило поздоровалась с Орлицким и села.
-- Вот Настасья Федоровна делит со мной все больничные печали! -- кивнул на нее Штейн и обернулся к ней. -- А вот я рассказывал ему про наше житье-бытье!..
Она ничего не ответила. Улыбнулась. И было что-то грустное в этой улыбке. Словно напомнил Штейн о том тернистом пути, по которому оба идут.
-- Может быть, кофе выпьете? -- вдруг спросила она Орлицкого. -- У меня готов!
Уговорила. Быстро ушла из комнаты, шурша накрахмаленной нижней юбкой, оставив запах крепких, но приятных духов; так же быстро вернулась:
-- Идемте в столовую!
Прошли опять гостиную, узкий коридор и вошли в столовую. Она была полутемная -- единственное окно выходило в промежуток между двумя зданиями, но и тут видна была заботливая рука женщины. По сторонам маленького, словно игрушечного буфета, висели полотенца, с вышитыми петухами; красовались раскрашенные терракотовые тарелочки. Стеклянный абажур висячей лампы украшали искусственные цветы. Скатерть была суровая, домашней работы, вышитая крупными крестиками. На столе, на крохотной бензинке, кипел кофейник, аппетитно булькала крышка его и из тонкого, как нос цапли, узкого горлышка, змейкой струился пар...
Стали говорить о городе. Указали на несколько семейств, с которыми Орлицкому придется вести знакомства: управляющий акцизными сборами, полицеймейстер, инспектор печати, начальник почтово-телеграфной конторы...
У Орлицкого в перспективе была однообразная чиновничья жизнь, с преферансом "по маленькой", со скучными разговорами о злобе дня с мужчинами, с шаблонными ухаживаниями за местными дамами и девицами...
-- Влюбитесь в Лизу-колбасницу! -- улыбаясь, сказала Настасья Федоровна. -- Уж этого вам ни за что не избежать!