Но, думая дальше, Мосолова приходила к убеждению, что окунуться снова в прежнюю жизнь она уже не в состоянии. Что-то новое вползло в нее с момента объявления войны, и молодая женщина не находила в себе больше сил веселиться, когда в воздухе веяло смертью и слезами...
И Надежда Федоровна грустила, опять просиживая часами у окна, продолжая думать о муже... И хотя в душе, вместе с разочарованием, жило некоторое озлобление к Владимиру, все же образ его неустанно ходил всюду за нею, то окруженный разъярённой стихией, то беспощадным неприятелем...
Последнюю неделю, отчаявшись получить ответ от мужа, она перестала ездить и к генеральше. Но вот однажды, рано утром, Надежда Федоровна еще лежала в кровати, -- ей принесли телеграмму.
Прочтя ее, Мосолова кинула на чай телеграфисту крупную бумажку и стала лихорадочно одеваться. И, когда оделась, только тогда пришла в себя. Зачем? Куда она собирается?..
Но сегодняшний день был так хорош, так много солнца было и в комнате и на улицах, так синело небо из окна, и не было сил оставаться в душных стенах.
И Мосолова, вызвав автомобиль, поехала за город.
Казалось, что ветер, который бил в лицо, когда она сидела, откинувшись на мягкие подушки кузова, прогонял от её мозга все сомнения последних дней...
И Надежда Федоровна поднимала влажные глаза в далекое небо и упрямо твердила:
-- Сохрани его!.. Сохрани для меня!..
Прогулка благотворно подействовала, успокоила нервы... Мосолова приехала к свекрови к завтраку, но ни слова не сказала о телеграмме, и на вопрос матери о сыне ответила, что -- здоров, и все благополучно...