И как я подумаю, что и ты... умный... энергичный, полный сил -- именно, тот здоровый атом, который так нужен родному организму -- ты можешь... Нет, нет, я не хочу об этом думать... я не смею это думать!"...
Опять долго не было от Владимира письма. Наконец -- пришло.
Лейтенант писал:
"...вы, сидящие там... вдалеке, вероятно, больше переживаете, чем мы, находящиеся в самом пекле!.. Поэтому, для переживаний нужно сердце, для волнений -- нервы, а у нас то и другое спрессовалось под ударами постоянного, холодного ужаса... Поверь, что слово "жизнь" кажется большинству из нас только эхом далёкого колокола, напоминающего о том, что есть где-то сонное село... люди спокойные... сизый дымок над трубами, тихий пруд за околицей... У нас здесь не то... Здесь, на войне, сёла дышат пламенем пожара, здесь люди живут в царстве ураганного огня, где воздух приходит в такое движение, что нужно врасти ногами в землю, чтобы устоять на месте!.. Здесь дым: сизый, черный и белый, не струится к небу, стелется по земле, на которой все кипит, как расплавленная сталь в бессемеровской печи!..
Нет у нас и Смерти! Мы не думаем о том: "а вдруг нас завтра убьют?", а с ужасом спрашиваем: "неужели мы и завтра останемся живы?". Получается впечатление чего-то ужасного... неотвратимого, и вот когда начинаешь верить в Бога и невольно молишься!..
Но все же, сквозь этот кошмар, у всех у нас пробивается вполне определенная цель: надо победить!.. Мы все сознаем, что на нас возложена громадная, историческая задача, что отечество требует от нас и от вас неимоверных жертв; и раз мы их не принесем, то не нужны будем ни мы, ни вы, ни общие цели, ни общее будущее!.. Теперь, или никогда!.. Эта война, Надя, -- не только борьба народов за право существовать, дышать воздухом, греться солнечными лучами... Эту войну поднял твой Метельщик, желающий оздоровить нашу планету, сметя с неё лишний мусор -- нашего врага! Если он останется прежним -- с идеей вооружённого милитаризма, с неуважением к праву и личности, с глумлением над слабейшим, -- мир задохнется в крови, в железе, в бронированном кулаке, в ужасных налогах на армию, на флот, на орудия истребления! Это ничего, что, вместе с мусором, попадут в ящик и ценные вещи... Пусть беспощадная метла сметет и многих из нас -- мы оставим вам долгий мир... спокойные пашни... возможность наслаждаться светом! Благодаря нам вы долго, очень долго не будете воевать, ибо того ужаса, которым полна эта война, не в силах перенести человечество два раза!.. И вот когда вы все напряжение клеток своего просветлённого мозга отдадите не на изобретение гигантских пушек и не на ядовитые газы -- мы, брошенные в бездну ящика вместе с мусором, с облегчением вздохнем... А пока, мы медленно, но настойчиво, творим большую работу!"...
VI.
Рождество прошло. На "Чутком" его встретили в открытом море. Там, где-то далеко, в Ревеле и Гельсингфорсе, где море было скованно льдом, вероятно, горели елочные огни, люди чувствовали себя в тепле, среди близких...
А здесь святая ночь прошла под свист ветра, в качке и сильном крене. Но все-таки соорудили маленькую елочку, купленную, перед выходом на дежурство, в Ревеле, обвесили ее подарками для команды, -- мешочками со сластями и орехами, -- а офицеры съели по куску ветчины и выпили кофе с консервированными сливками.
В этом отношении "Чуткому" не повезло: как раз рождественские дни пришлись в дни дежурства "Чуткого". Но на миноносце не роптали, зная, что теперь война, и нужно же кому-нибудь нести дозорную службу.