Первую ночь дежурства Мосолов всю провел на мостике. В серой мгле дали плыли какие-то контуры, принимавшие порой фантастические размеры... Пугали шипением собственные котлы, эхом отзываясь в стороне, будто от идущего, где-то, судна.
А когда серая мгла начала бледнеть, и восток покрылся легким багрянцем, и даль стала прозрачна, лейтенант вызвал на вахту мичмана, спустился сам в свою каюту, и, бросившись на постель, заснул, как убитый...
III.
Надежда Федоровна любила мужа. Но, своевольная, привыкшая с детства, что все её желания исполнялись окружающими, как закон, она, выйдя замуж, не могла примириться с мыслью, что нужно кому-то отдавать отчет в своих действиях, нужно иногда делать и не то, что хочется, а то, что пожелает человек, зовущийся мужем... Выросшая почти без матери, около любящего, но вечно занятого и отсутствующего отца, девушка всегда была окружена или челядью, только льстившей ей, или же гувернантками и боннами, у которых не входило в расчет ссориться с воспитанницей. Замужество наложило оковы на свободу Надежды Федоровны. Она порой приходила в бешенство от мысли, что над ней поставлен кто-то контролирующий, следящий... Это ее нервировало. И когда пошло к разрыву, она не особенно печалилась, решив, что будет лучше получить опять полную свободу. И сознавалась в глубине души, что неспособна к семейной жизни.
Разошлись. Первый месяц, дав простор своим привычкам, Надежда Федоровна провела очень весело. Но вскоре все это наскучило, и Мосолова, уже отравленная домашним очагом, его уютом, пригретая семейным счастьем, стала чувствовать себя совершенно одинокой. Образовалась страшная пустота вокруг молодой женщины, -- пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Надежда Федоровна стала грустить, даже плакать, сидеть по целым часам у окна, бесцельно смотря на улицу. Муж, против которого было раньше озлобление, и которого она считала виновником разбитого счастья, сталь понемногу вырисовываться в ином свете. Мосолова стала припоминать и свои, и его поступки, сравнивать и свое, и его поведение, и пришлось сознаться, что, в большинстве случаев, виновата была только она.
Явилось позднее раскаяние; усилились слезы. Была еще возможность примириться с мужем, но Надежда Федоровна не решалась сделать первый шаг. Расстались осенью, когда наступили долгие, темные вечера, с унылым дождем, за окном, и завываньем ветра в камине... Мосолова просиживала, у камина, с книгой, но читала почти машинально и больше думала... Мечтала часто, что наступить скоро время и Владимир придет к ней... припадет к её ногам и будет умолять вернуться... Конечно, она не сразу согласится -- даст понять ему, что нельзя шутить такими вещами. Он, разумеется, будет плакать... упрашивать... В конце концов она простит его... Она вернется, но... потребует полной свободы!..
Но проходили месяцы... Унылый дождь сменился густыми хлопьями снега. Сильно выла вьюга за окном, а Владимир не приходил. Надежда Федоровна жутко прислушивалась к малейшему скрипу двери. Несколько раз ошибалась; бежала навстречу...
И опять, одинокая, плакала...
Так тянулось до объявления войны. Мосолова видела мужа раза три на концертах и в театре... Правда, это было издали, но она, с сильно бьющимся сердцем, ждала, что он подойдет... А Владимир сухо кланялся и поворачивался спиной. В Надежде Федоровне закипала злоба оскорбленной женщины, она давала слово больше не думать о Владимире... Но проходили сутки, и образ мужа преследовал ее всюду...
И когда объявили войну, Мосолова сразу сознала весь ужас того, что могло случиться с Владимиром... Таившаяся в молодой женщине любовь к мужу, -- в которой она не хотела открыто сознаться даже самой себе, -- прервала преграду ложного стыда. Надежда Федоровна пришла в отчаяние... Она знала, что муж уедет, и безумно захотела увидеть его... Была даже мысль махнуть рукой на все, и ехать сейчас же к его родителям, где, конечно, она Владимира застанет... Но побоялась, что старики могут ее не принять...