-- Водку?.. Да... это... могу!..
Он трясущейся рукой налил себе в стакан коньяку и выпил его в два приема.
-- Петя! -- укоризненно обернулся к нему Федор Александрович. -- Ты... того...
Но затем сам налил себе того же коньяку и полез чокаться с судьей.
Савелий Петрович был трезвее всех. Он сидел на конце стола, выпил всего четыре рюмки водки, а в последующие разы, когда пили все и с ним чокались, тихонько выливал содержимое под стол. Делал он это с мастерством фокусника и так ловко, что никто этого не заметил. Он сидел и воспаленными глазами смотрел на корнета, и в душе его поднималась горечь какой-то, неизвестно откуда появившейся, обиды. Он ненавидел сейчас корнета так, что, если бы было можно, он ткнул бы ему в глаз вилкой, плеснул бы в его лицо остаткам чая, бросил бы в него огрызки колбасы.
Это была ненависть не Грибанова -- алатуевского податного инспектора, а -- маленького, ничтожного человечка, заброшенного судьбой в поганую и тусклую дыру, не видевшего ничего в прошлом и отчаявшегося в будущем.
-- Щенок! Щенок!.. В петербургских гостиных!.. Среди министров! -- кричало что-то внутри Грибанова, и он ежился от обиды, зависти, и трясся от безысходного горя. -- Женщины!.. Красивые!.. Богатые!.. -- проносилось дальше в мозгу податного инспектора, и вставал образ его жены-мещанки, оплывшей, некультурной бабы...
И податной инспектор не пил и не ел, обдумывая: какую бы гадость устроить этому опьяневшему мальчишке?..
В третьем часу ночи Федор Александрович поднялся и пошел играть с исправником на биллиарде. Поднялись из-за стола и другие -- кто в биллиардную, кто -- просто подремать на диванах в библиотечной. В комнате остались: корнет, упавший головой на стол, Савелий Петрович, сидевший все еще на своем месте, и дремавший за буфетом на стуле буфетчик.
Уходя, Федор Александрович пробовал было растолкать племянника, но тот что-то мычал и тыкался в стол ГОЛОВОЙ.