-- Я этого вовсе и не думал! -- сконфузился Иконников -- Это был просто вопрос, подсказанный логикой.
Спириденко помолчал немного, закурил папиросу и продолжал:
-- Я не хочу кончать сейчас с собой только потому, чтобы не подумали, что Спириденко испугался нужды, испугался того дна, на которое опустился. Я покончу с собой только тогда, когда буду в лучших условиях, чем теперь. А это, весьма возможно, в скором времени и будет.
-- Тогда приходи за мной! -- вдруг сказал Рудзевич, и было непонятно: говорит ли он серьезно, или шутит.
Иконников с удивлением на него посмотрел: Рудзевич был серьезен. Спириденко же принял это, как должное.
-- Хорошо! Я тогда за тобой приду!
Наступила большая, тяжелая пауза. Монотонно ходил из угла в угол Рудзевич, сумрачно сидел на диване Филатов, и было слышно, как тяжело дышит Прохоров. Скверно себя чувствовал и Иконников. Будто одно, общее горе заползало в эту комнату и спаяло сердца присутствующих одной скорбью.
-- Странные иногда бывают на свете случаи! -- заговорил опять Спириденко. -- Вот сегодня хоронят одну молодую девушку, которая третьего дня отравилась. Она жила в том же доме, где я, и потому я всю эту историю знаю. Была она дочерью купцов, людей довольно состоятельных и почтенных. Но мещане они были и по рождению и по духу. И в семье атмосфера была невозможная. Бедную девочку держали в ежовых рукавицах. И вот, наконец, просватали. В это воскресенье должна была состояться ее свадьба.
Иконников вздрогнул и насторожился. Что-то знакомое было для него в рассказе художника.
-- Ну! -- чуть не крикнул он. -- Что же дальше?