-- Гаврюшин!..
-- Сказал, что пришел литератор Гаврюшин! Литераторами, батенька, обыкновенно называются те, которых уже печатали! -- продолжал Бочаров менторским тоном.--А писать... этого мало!..
Федор Никифорович хотел что-то ответить, но губы отказывались повиноваться.
Бочаров ловким жестом кинул рукопись на письменный стол.
-- Хорошо!.. По приезде в Петербург я рассмотрю! До свидания!..
Он кивнул Гаврюшину головой и тот встал и начал пятиться к двери.
-- У вас адрес написан? -- кивнул Бочаров на рукопись.
-- Есть... есть! -- вдруг чему-то обрадовался Федор Никифорович, делая бесконечные поклоны.
Очутившись в коридоре, Гаврюшин надел шляпу и пошел. Швейцар уже предупредительно открыл ему двери, и Федор Никифорович долго рылся в карманах, пока не нашел нужный гривенник. На улице было тихо; шел частый, как детские слезы, дождь и желтые, холодные огни уличных фонарей отсвечивались в лужах и стеклах запотевших окон, Федор Никифорович шел окрыленный новой надеждой. Он не обращал внимания на дождь, который, забираясь за ворот крылатки, полз холодными змейками по груди и спине... Прежней усталости уже не было, а наоборот: была неведомая до сих пор Гаврюшину легкость. Ему казалось, что он не идет, а парит в воздухе...
И он все шел и смотрел в темное, как кофейная гуща, осеннее небо, казавшееся ему сейчас бесконечно милым, дорогим и близким...