IV.
Через месяц рукопись пришла обратно. И это было страшным ударом для Федора Никифоровича, который весь этот месяц ходил с приподнятыми нервами, повеселел и часто говорил приятелям:
-- Вот погодите, напечатают "Первую жертву" и я закачу пир на весь мир!..
А что ее напечатают, не сомневался ни он сам, ни Стружкин, ни дьячок, ни даже весьма осторожный в суждениях Финштейн. И потому и для них возвращение рукописи было полнейшей неожиданностью.
Пробовали они было утешать Федора Никифоровича, но безуспешно: тот сидел белый, как полотно, с слипшимися на лбу волосами и смотрел с ужасом на лежавшую перед ним рукопись...
-- Ну, что там особенно убиваться?!. -- говорил помощник провизора, ходя по кабинету и нервно поправляя пенсне. -- Велика важность, не приняли!.. Да и не смыслят ничего в этом паршивом журнале!.. Уверяю, что эта вещь у вас хорошая!..
-- Паки отослать, но уже в другой журнал!.. -- улыбнулся дьячок. -- И в писании сказано: "толцыте и отверзется"...
-- Я тебе найду протекцию!.. -- вдруг сорвался с места Стружкин и ударил Гаврюшина по плечу. -- Ей Богу, найду!.. Я вот напишу в Москву письмо одному знакомому... Сегодня же напишу!.. Он там с разными литераторами все пьянствует!
Федор Никифорович тупо смотрел на приятелей и шевелил трясущимися губами. Но ничего не сказал им в этот вечер. И даже простился с друзьями как-то странно, не проводив их до двери, что обыкновенно делал.
Ничего не ответил он и Настасье Николаевне, когда та зашла в кабинет и сказала что-то в утешение.