— Понравилось ли бы ему? — повторила она лениво.
— Кресси, — сказал серьезно молодой человек, вглядываясь в ее лицо, скрытое в тени. — Вы не дали ли ему права обижаться? Понимаете вы меня?
Она помолчала, как бы соображая.
— Хотите, я его сюда позову? — спокойно спросила она, без малейшего следа лукавства или кокетства. — Вам, может быть, приятнее, чтобы он был тут, или, чтобы мы вышли отсюда и присоединились к ним? Я скажу, что вы вошли как раз, когда я выходила.
Что мог он на это ответить?
— Кресси, любите ли вы меня?
Смешной вопрос в устах человека, державшего ее в своих объятиях, если он верил, что это правда; и дрянной вопрос, если он не верил.
— Я думаю, что я полюбила вас с первой минуты, как вы появились у нас. Должно быть, поэтому самому я и обручилась с ним, — отвечала она просто. — Я знаю, что люблю вас, и думала только о вас, когда уезжала отсюда. Я вернулась назад, потому что любила вас. Я любила вас в тот день, как вы приходили к маме… хотя думала тогда, что вы идете рассказать ей про Мастерса и об явить, что не примете меня обратно в школу.
— Но вы не спрашиваете, люблю ли я вас?
— Но ведь вы любите, как же вы могли бы теперь не любить меня? — доверчиво сказала она.