-- Прости меня, Гуго! Я заподозрилъ тебя въ дурномъ чувствѣ!
Гуго обнялъ огорченнаго старика.
Когда Гвидо узналъ о несчастьѣ, постигшемъ картину Гуго, онъ смутился душой и почувствовалъ нѣчто весьма похожее на угрызенія совѣсти. Онъ, конечно, понялъ, что случайность тутъ ни при чемъ, а катастрофа несомнѣнно результатъ великодушнаго самопожертвованія его друга.
-- Да, но кто его объ этимъ просилъ?
Гвидо почти негодовалъ за великодушіе, нарушившее его душевное равновѣсіе. Теперь ему казалось внѣ всякаго сомнѣнія, что обѣ картины смѣло можно было послать на выставку,-- хотя раньше смущался при этой мысли. Но безразсудный поступокъ совершонъ, и возврата нѣтъ; Гвидо оставалось одно: послѣдовать примѣру друга. Сослаться на второй несчастный случай глупо и невозможно; но онъ рѣшилъ не посылать своей картины на выставку.
Не успѣла эта мысль придти ему въ голову, какъ онъ, подъ впечатлѣніемъ минуты, уже бросился въ мастерскую Гуго, горя нетерпѣніемъ поскорѣе сообщить ему о своемъ рѣшеніи. Онъ засталъ Гуго за маленькой жанровой картиной, начатой старикомъ Вивальди.
-- Гуго!-- пылко началъ Гвидо, врываясь въ мастерскую,-- я никакъ не могу найти сюжета для второй картины англичанину, купившему моего мальчика у фонтана!
Гуго поднялъ голову и улыбнулся.
-- Какой ты ненасытный! Я думаю, на твоей "Побѣдѣ" и краски еще не высохли.
-- Мнѣ надо писать, чтобы жить,-- пояснилъ Гвидотти.