Стояло холодное весеннее утро, когда Гвидо окончательно пришелъ въ сознаніе. Онъ былъ страшно слабъ, худъ и прозраченъ; повернуть голову стоило ему еще большихъ усилій.
Но онъ все вспомнилъ; обвиненіе Андреа звенѣло въ его ушахъ и подавляло его, въ его слабомъ, безпомощномъ состояніи. Теперь ему стало очевидно, что онъ никогда не былъ тѣмъ прямымъ, благороднымъ человѣкомъ, почти героемъ, какимъ онъ воображалъ себя. Неужели онъ и впрямь воръ, предатель, измѣнникъ, негодяй? Гвидо почти сознавалъ себя таковымъ.
Но это заключеніе было такъ же ложно, какъ и предыдущее самомнѣніе: Гвидо сознательно не сдѣлалъ бы подлости, онъ и въ мысляхъ не имѣлъ измѣнить или повредить другу. Онъ просто былъ эгоистъ, человѣкъ со слабой волей, всегда готовый подтасовать факты, для собственнаго успокоенія.
Но теперь, когда физическія и умственныя силы почти его оставили, онъ не способенъ былъ вдаваться въ психологическія тонкости; все, что онъ прежде думалъ, чувствовалъ, воображалъ,-- миновало, какъ сонъ: остался одинъ фактъ его нехорошаго поступка,-- и онъ страдалъ, вспоминая о немъ.
При видѣ Гуго, онъ испытывалъ ужасъ, а прикосновеніе руки друга вызывало въ немъ острое ощущеніе боли. Ему тяжело было дышать однимъ воздухомъ съ этимъ человѣкомъ.
Гвидо избѣгалъ его взгляда и боязливо думалъ: знаетъ-ли онъ?
Да, Гуго все зналъ, много перестрадалъ и переработалъ въ себѣ. Гвидо былъ на волосокъ отъ смерти, чуть не погибъ отъ руки его отца -- и Гуго въ глубинѣ души простилъ измѣнившему ему другу.
Гвидо упорно продолжалъ утверждать, что ему сдѣлалось дурно и онъ при паденіи расшибся. Кромѣ Эвелины, никто не могъ заподозрить истину его словъ.
Но скрывая покушеніе Андреа, Гвидо не переставалъ мучиться угрызеніями совѣсти, и мученія эти нисколько не уменьшались съ возвращеніемъ силъ и здоровья; порою онъ даже жалѣлъ, что не умеръ...
Впрочемъ, Гвидо по натурѣ своей не способенъ былъ долго страдать, не дѣлая какихъ-нибудь попытокъ облегчить свою судьбу. И вотъ онъ началъ искать утѣшенія въ окружающихъ. Если подѣлиться съ кѣмъ-нибудь своею ношею,-- ему навѣрно станетъ легче. Но съ кѣмъ? Не съ Гуго, во всякомъ случаѣ: ему одинаково будетъ тяжело перенести прощеніе и негодованіе бывшаго брата и друга; не съ Плейделемъ, котораго онъ почти не знаетъ; не съ Беатрисой,-- онъ всегда ея побаивался, а теперь она глядитъ на него не то съ сожалѣніемъ, не то съ презрѣніемъ, и это его коробить. Одна Эвелина можетъ облегчить его душу! Ее онъ любитъ, ей вѣритъ... Она одна можетъ примирить его съ самимъ собою, утѣшить, подыскать ему оправданіе.