-- Я недоволенъ прошлымъ, синьорина!-- съ горечью сказалъ юноша,-- вы вѣдь знаете, что я ничто! Я хотѣлъ бы быть "чѣмъ-нибудь"... Родныхъ у меня нѣтъ, я даже не знаю,-- кто были мои отецъ и мать, кто далъ мнѣ имя! Большинству людей воспоминанія дѣтства отрадны,-- а во мнѣ онѣ вызываютъ лишь стыдъ.
-- Бѣдность и сиротство -- не позоръ, Гвидо,-- ласково сказала Эвелина.
-- Но не къ хорошему ведутъ!-- вздохнулъ юноша,-- ребенокъ я былъ гадкій, испорченный, шлялся, безпріютный, по улицамъ, выпрашивалъ милостыню и лгалъ. Помню, разъ я стащилъ съ лотка торговки каштановое пирожное,-- та поймала меня, но я тотчасъ же навралъ ей, что укралъ для больной, умирающей матери... и она простила меня, добрая душа!-- повѣрила, пожалѣла! А мнѣ ничуть не было совѣстно, напротивъ. Я убѣжалъ за уголъ и, посмѣиваясь, вонзилъ острые зубенки въ украденное пирожное. Если бы не Вивальди, изъ меня несомнѣнно вышелъ бы разбойникъ.
-- Бѣдный мальчикъ! Бѣдное дитя!-- прошептала дѣвушка.
-- Вы жалѣете его?-- радостно воскликнулъ Гвидо,-- жалѣете замарашку, лгуна, воришку? Съ годами онъ сталъ умнѣе, сдержаннѣе, но... едва-ли лучше... Сколько разъ, изъ разсчета и личныхъ выгодъ, я лгалъ самому маэстро!
-- Это, конечно, не похвально,-- кротко замѣтила Эвелина,-- но вѣдь вы сознавали, что дурно поступаете? У васъ натура не испорченная, иначе вы не могли-бы, послѣ такого прошлаго, возвыситься до...-- она не нашла слова и покраснѣла.
-- И вы вѣрите въ мою теперешнюю порядочность,-- тихо спросилъ Гвидо.
-- Да,-- твердо отвѣтила она и встала.
Они пошли дальше въ молчаніи. Кажется, ничего особеннаго не было сказано между ними, а сердца ихъ трепетно бились, новый огонь загорѣлся въ глазахъ. Солнце такъ ярко свѣтило косыми лучами; какъ хорошъ міръ Божій!..
Разговоръ между другой парочкой былъ въ иномъ родѣ.