— Простите, господин фельдкурат, — отозвался Швейк, — извольте мне сами приказать, чтобы я не вмешивался в ваши дела, иначе я впредь буду защищать ваши интересы, как полагается каждому честному солдату. У этого пана есть свой резон — ему хочется уйти отсюда самому, без посторонней помощи. Да и я не любитель скандалов, — я человек общества.
— Мне уже начинает надоедать, Швейк, — сказал фельдкурат, как бы не замечая присутствия гостя. — Я думал, что он нас позабавит, расскажет нам какие-нибудь анекдоты, а он требует, чтобы я рекомендовал вам не вмешиваться в его дела, несмотря на то, что вы два раза уже имели с ним дело. В вечер перед столь важным религиозным обрядом, когда все чувства свои я должен обратить к богу, он пристаёт ко мне с какой-то глупой историей о несчастных тысяче двухстах кронах, отвлекает меня от испытаний своей совести, от бога, и добивается того, чтобы я ему ещё раз сказал, что теперь я ничего ему не дам. Не хочу я с ним больше разговаривать, чтобы не осквернять этот священный вечер. Скажите ему, Швейк: «Господин фельдкурат вам ничего не даст».
Швейк исполнил приказание, рявкнув это в самое ухо гостю.
Настойчивый господин остался, однако, сидеть.
— Швейк, — сказал фельдкурат, — спросите его, долго ли он ещё намеревается здесь торчать.
— Я не тронусь с места, пока мне не будет заплачено, — упрямо заявила гидра.
Фельдкурат встал, подошёл к окну и сказал:
— В таком случае передаю его вам, Швейк. Делайте с ним, что хотите.
— Пойдём, сударь, — сказал Швейк, взяв незваного гостя за плечо. — Бог троицу любит.
Он быстро и элегантно повторил своё упражнение под похоронный марш, который барабанил на оконном стекле фельдкурат.