Вечер, посвящённый размышлениям, прошёл несколько фаз. Фельдкурат так благочестиво и пламенно стремился к богу, что ещё в двенадцать часов ночи по квартире разносилось его пение:
Когда в поход мы собирались,
Слезами девки заливались…
С ним вместе пел и бравый солдат Швейк.
В военном госпитале в соборовании нуждались двое: старый майор и офицер из запасных, бывший банковский чиновник. Оба они получили по пуле в живот и лежали рядом. Офицер из запасных считал своим долгом собороваться, так как его начальник, майор, желал принять соборование, и он, подчинённый, считал нарушением дисциплины не дать соборовать и себя. Благочестивый же майор делал это с расчётом, полагая, что молитва исцелит его немощи. Тем не менее, в ночь перед соборованием оба умерли, и когда утром в госпиталь явились фельдкурат со Швейком, аба воина лежали под простынями с почерневшими, как у удавленников, лицами.
— Эх, такого шику мы с вами напустили, господин фельдкурат, а теперь нам всё дело испортили, — досадовал Швейк, когда им сообщили в канцелярии, что те двое уже ни в чём не нуждаются.
И верно, шику они напустили. Ехали они в пролётке, Швейк звонил, а фельдкурат держал в руке бутылочку с елеем, завёрнутую в салфетку, и благословлял ею прохожих, с серьёзным видом снимавших шапки. Правда, их было немного, хотя Швейк и пытался наделать своим колокольчиком как можно больше шуму. За пролёткой бежали мальчишки, один из них прицепился сзади к пролётке, а все остальные кричали в один голос:
— Сзади-то, сзади.
Швейк звонил во-всю, извозчик хлестал лошадь. На Водичковой улице пролётку догнала рысью какая-то швейцариха, член христианского общества святой Марии, на полном ходу приняла благословение от фельдкурата, перекрестилась, потом злобно плюнула и крикнула:
— Скачут, как черти. Чуть не до смерти загнали, — и, запыхавшись, вернулась на своё старое место.