Потом говорил старый генерал. Он зачерпнул своей ложкой похлебку и расчувствовался. Обратился к детям и прошамкал что-то, не имеющее никакого отношения к похлебке: о властях и о боге. Тут все выпили по бокалу дешевенького шампанского и разошлись по домам с такими постными физиономиями, будто шли с похорон.
Дети налегли на похлебку. За ними присматривала старая судомойка, ибо госпожа советница ушла наверх. Судомойка сердито ворчала:
— Смотрите у меня, паршивцы. Кто расплескает суп, получит хорошего тумака, Цыц, шантрапа. Жаль, что вас не утопили маленькими, как котят. Чтобы не росли людям в тягость.
Ее брала злость на этих хилых ребят, которые стучали ложками по деревянным мискам и жадно напихивали животы хлебом.
— А, чтоб им! Будет теперь возни с посудой…
* * *
Так продолжалось неделю. Иногда городские барышни от нечего делать забегали в «Тарелку Супа» посмотреть на малышей. Те боязливо замирали и тупо глядели в свои тарелки.
Новым достижением этого высокогуманного учреждения была розга, которую поставили в углу. Проглотив свой суп, дети молились, а потом некоторые из них плакали, так как старая судомойка потчевала их розгой. Малыши робко целовали ей руку, чем она очень гордилась.
Через пару недель по городу пошли упорные слухи, что Курки нечисты на руку. Якобы, они завели себе новые гардины за счет доброхотных даяний на «Тарелку Супа». Барышни, посещавшие «Тарелку Супа», заявили, что похлебка — одна вода.
— Это замечательно, — говорили в городе. — Вот откуда эта гуманность. Сперва гуманность, а потом гардины.