И потомъ вырвался у нея вопль, громкій, пронзительный, раздиравшій сердце! Это меня ожесточило. Я вытащилъ ножикъ, чтобъ тронуть имъ съ мѣста старую кобылу. Намъ предстоялъ одинъ конецъ: вода покрыла уже нижнія ступицы, а вамъ извѣстно, что волны не знаютъ состраданія въ своемъ ровномъ набѣгѣ. Четверть часа показались мнѣ длиннѣе всей жизни. Мысли, мечты, размышленія и воспоминанія смѣняли другъ друга съ быстротою молніи. Тяжелая мгла, обвивая насъ какъ саваномъ, казалось приносила съ собой запахъ цвѣтовъ, которые росли въ нашемъ маленькомъ садикѣ,-- это такъ и могло быть; она опускалась на нихъ благотворной росой, а на насъ гробовымъ покровомъ. Летти говорила мнѣ впослѣдствіи, что, кромѣ журчанья возвышавшейся воды, она слышала еще и плачь своего ребенка и слышала такъ внятно, какъ будто онъ раздавался отъ нея въ нѣсколькихъ шагахъ. Съ своей стороны, я не слышалъ и не мудрено, малютка нашъ находился отъ насъ за нѣсколько миль: я слышалъ только крикъ морскихъ птицъ, да визгъ поросенка.

Въ тотъ самый моментъ, когда я вынулъ ножикъ, до насъ долетѣлъ новый звукъ, сливавшійся съ журчаньемъ близкихъ и съ глухимъ ропотомъ отдаленныхъ волнъ,-- не слишкомъ, впрочемъ, отдаленныхъ; трудно было разглядѣть что нибудь въ непроницаемомъ мракѣ; но на темномъ, такъ сказать, свинцовомъ цвѣтѣ волнъ, въ сѣрой мглѣ, покрывавшей ихъ, показалась намъ какая-то черная фигура. Фигура эта становилась все яснѣе и яснѣе; медленно и ровно она плыла черезъ каналъ прямо къ тому мѣсту, гдѣ мы остановились. О Боже! это былъ Джильбертъ Досонъ на своей сильной гнѣдой лошади.

Мы обмѣнялись немногими словами; ужь тутъ не до объясненій. Въ минуту нашей встрѣчи, я не имѣлъ ни малѣйшаго сознанія ни о прошедшемъ, ни о будущемъ,-- я думалъ объ одномъ настоящемъ; думалъ о томъ, какъ спасти Летти, и, если можно, себя. Впослѣдствіи, я вспомнилъ слова. Джильберта, что онъ привлеченъ былъ къ мѣсту нашей гибели визгомъ поросенка; я уже тогда услышалъ, когда все кончилось, что онъ, безпокоясь за наше возвращеніе, осѣдлалъ свою лошадь въ женское сѣдло и рано вечеромъ переѣхалъ въ Картленъ наблюдать за нами. Кончись все благополучно, и мы никогда не узнали бы объ этомъ. Намъ разсказалъ это старый Джонасъ; и когда говорилъ бѣдняга, слезы ручьемъ катились по его морщинистымъ щекамъ.

Привязавъ лошадь Джильберта къ кабріолету, мы посадили Летти на сѣдло. Вода, между тѣмъ, возвышалась съ каждымъ моментомъ и съ какимъ-то глухимъ и мрачнымъ гуломъ. Она входила уже въ кабріолетъ. Летти прильнула къ сѣдлу печально склонивъ полову, какъ будто всякая надежда на жизнь была потеряна. Быстрѣе мысли (хотя онъ имѣлъ время для размышленія и искуюшенія еслибъ онъ захотѣлъ уѣхать съ Летти, то не могъ бы заботиться о моемъ спасеніи), Джильбертъ очутился въ кабріолетѣ рядомъ со мною.

-- Скорѣе! крикнулъ онъ, звучнымъ и твердымъ голосомъ.-- Ты долженъ ѣхать вмѣстѣ съ ней и поддерживать ее. Лошадь моя хорошо плаваетъ. Съ Божіею помощію я буду ѣхать вслѣдъ за вами. Въ случаѣ надобности я могу обрѣзать постромки; но если лошадь твою не тяготитъ экипажъ, она благополучно меня перетащитъ. Во всякомъ случаѣ, ты мужъ и отецъ. Обо мнѣ некому заботиться.

Не презирайте меня, джентльмены. У меня часто бываетъ желаніе, чтобъ событія этой ночи были соннымъ видѣніемъ. Съ тѣхъ поръ они нерѣдко тревожатъ мой сонъ, но, къ сожалѣнію, они не были соннымъ видѣніемъ. Я занялъ его мѣсто на сѣдлѣ; Летти обвила меня своими руками, голова ея покоилась у меня на плечѣ. Кажется, я выразилъ тогда что-то въ родѣ благодарности, но теперь не помню. Помню только, что Летти, приподнявъ голову, закричала:

-- Да благословитъ васъ Небо, Джильбертъ Досонъ!-- въ эту ночь вы спасаете моего ребенка отъ сиротства!

И потомъ снова склонилась она ко мнѣ на плечо.

Я везъ ее, или, вѣрнѣе, сильная лошадь неустрашимо плыла съ своей ношей черезъ заливъ, въ которомъ вода возвышалась съ каждой секундой. Когда мы достигли берега, мы промокли до костей. Не смотря на то, первою нашею мыслію было -- гдѣ Джильбертъ? Густая мгла и бушующія волны -- вотъ и все, что мы видѣли. Гдѣ же Джильбертъ? Мы закричали,-- при всемъ своемъ изнеможевіи, Летти тоже крикнула, внятно и пронзительно! Отвѣта не было. До нашего слуха доносился только нескончаемый, унылый гулъ разсыпавшихся волнъ. Я подъѣхалъ къ дому проводника. Онъ лежалъ въ постели и не хотѣлъ встать съ нее, хотя я предлагалъ ему плату болѣе того, чѣмъ было у меня всего состоянія. Можетъ статься, онъ зналъ это, старый разбойникъ! Во всякомъ случаѣ, я бы сталъ трудиться вовсю мою жизнь, лишь бы заплатить ему. Проводникъ сказалъ, что я могу взять его рогъ и трубить въ него сколько душѣ угодно. Я взялъ рогъ и началъ трубить среди непроницаемаго мрака, но эхо трубнаго звука, при этомъ тяжеломъ, сгущённомъ состояніи воздуха, возвращалось назадъ, не принося съ собой звуковъ человѣческаго голоса; дикіе звуки трубы проводника не могли разбудить уснувшаго на вѣки.

Я привезъ Летти домой къ ея безцѣнной малюткѣ, надъ которой она проплакала всю ночь, а самъ воротился къ берегу; съ унылой душой я разъѣзжалъ по немъ взадъ и впередъ, тщетно призывая погибшаго Джильберта. Наступившій отливъ не оставилъ послѣ себя никакихъ слѣдовъ, которые-показывали бы участь нашего избавителя. Черезъ два дня тѣло его было выброшено на берегъ близь Флюкборо. Кабріолетъ и бѣдная старая лошадь были найдены полузанесенными пескомъ въ Арисэйдокой бухтѣ. По нашимъ догадкамъ, Джильбертъ выронилъ изъ рукъ ножъ въ то самое время, когда хотѣлъ обрѣзать постромки, и, дѣйствительно, ножъ этотъ нашли въ трещинѣ надломленной оглобли.