Въ Гамлеѣ водворяется печаль.
Сильно ошибалась Молли, полагая, что въ Гамлеѣ вѣчно царствуютъ миръ и спокойствіе. Въ настоящую минуту, тамъ весь домъ былъ въ какомъ-то напряженномъ состояніи, которое, странно сказать, служило новой связью между различными членами семьи и даже между слугами. Всѣ они давно жили въ замкѣ и отъ нихъ не считали нужнымъ ничего утаивать. Каждый изъ нихъ, или изъ словъ лично ему сказанныхъ, или изъ отрывковъ доходившихъ до него разговоровъ, зналъ, что именно тревожило сквайра, его жену и молодыхъ джентльменовъ. Отъ любого изъ нихъ Молли могла бы услышать слѣдующую повѣсть. Въ Гамлей было прислано изъ Кембриджа много счетовъ и векселей на имя Осборна, и это немедленно послѣ того, какъ сдѣлалось извѣстно, что онъ не получилъ стипендію, на которую держалъ экзаменъ. Но Молли, предпочитая узнать отъ самой мистрисъ Гамлей причину ея печали, избѣгала вызывать на откровенность слугъ.
Ее поразила перемѣна, происшедшая въ доброй леди, которая приняла ее, лежа на диванѣ, въ полумракѣ своей комнаты наверху. Прозрачная блѣдность ея лица едва отличалась отъ снѣжной бѣлизны ея платья. Сквайръ ввелъ Молли со словами:
-- Вотъ она наконецъ! Молли никакъ не ожидала, чтобъ его голосъ былъ способенъ принимать столь различныя выраженія и такъ быстро переходить изъ одного тона въ другой. Онъ произнесъ первое слово своей коротенькой фразы громко и весело, а послѣднее такъ тихо, что его едва можно было разслышать. Его тоже поразила блѣдность жены, и хотя теперь это было уже не новымъ для него зрѣлищемъ, онъ, однако, не могъ оставаться къ нему равнодушнымъ. Былъ прекрасный зимній день; покрытые инеемъ кусты и деревья ослѣпительно сверкали на солнцѣ; на од;ой изъ вѣтокъ сидѣла реполовка и весело чирикала. Но сквозь опущенныя сторы комнаты мистрисъ Гамлей ничего этого не было видно. Каминъ былъ заставленъ высокимъ экраномъ. Мистрисъ Гамлей одну руку протянула Молли, а другой поспѣшила прикрыть глаза.
-- Она сегодня слабѣе обыкновеннаго, сказалъ сквайръ, качая головой.-- Но, моя голубка, продолжалъ онъ, обращаясь къ женѣ: -- не тревожься: теперь мы имѣемъ дочь доктора, а это почти то же самое, что онъ самъ. Принимала ты лекарство, пила бульонъ?-- и, неловко ходя по комнатѣ на цыпочкахъ, онъ заглядывалъ въ пустые чашки и стаканы. Потомъ онъ возвратился къ софѣ, минуты съ двѣ посмотрѣлъ на жену, нѣжно поцаловалъ ее и, сказавъ, что поручаетъ ее попеченіямъ Молли, ушелъ.
Мистрисъ Гамлей, какъ-бы желая отклонить отъ себя вниманіе Молли, поспѣшила сама закидать ее вопросами:
-- Ну, мое милое дитя, теперь скажите мнѣ, какъ вы поживаете? Что бы вы мнѣ ни повѣрили, я не измѣню вашей тайнѣ: недолго ужь мнѣ здѣсь оставаться. Какъ идутъ ваши дѣла? Что вамъ ваша мачиха, что ваши добрыя намѣренія? Позвольте мнѣ быть полезной, на сколько хватитъ моихъ силъ. Мнѣ все кажется, что, будь у меня дочь, я не даромъ жила бы на свѣтѣ. Мальчики другое дѣло: мать не такъ къ нимъ близка. Ну, говорите же мнѣ все, все, что хотите, и что можете сказать. Не избѣгайте подробностей.
Какъ ни была Молли неопытна въ подобнаго рода вещахъ, однако, и она замѣтила лихорадочное возбужденіе, звучавшее въ тонѣ, какимъ мистрисъ Гамлей произнесла эти слова. Побуждаемая инстинктивнымъ желаніемъ успокоить больную, она принялась ей разсказывать о свадьбѣ отца, о новомъ убранствѣ его дома, о мисъ Броунингъ, о леди Гарріетѣ. Ея плавная, мягкая рѣчь хорошо подѣйствовала на мистрисъ Гамлей уже тѣмъ, что дала ея мыслямъ другое направленіе. Но Молли ни слова не сказала ни о мачихѣ, ни о своихъ собственныхъ заботахъ и печаляхъ. Мистрисъ Гамлей замѣтила это.
-- Ну, а какъ вы ладите съ мистрисъ Гибсонъ? Хорошо?
-- Не совсѣмъ-то, отвѣчала Молли.-- Вѣдь мы почти совсѣмъ не знали другъ друга, пока намъ не пришлось жить вмѣстѣ.