-- Вы, школьники, говорилъ онъ: -- имѣете свой особенный взглядъ на вещи и смотрите на всѣхъ, непринадлежащихъ къ вашему обществу, какъ, напримѣръ, я смотрю на кроликовъ и на все, что не составляетъ красную дичь. Смѣйтесь, смѣйтесь, сколько хотите, тѣмъ не менѣе, это сущая правда. Не могу же я захотѣть, чтобъ ваши друзья поглядывали на меня искоса, на меня, чья родословная поспоритъ съ любой родословной въ королевствѣ, если не разобьетъ ее въ пухъ и прахъ. Нѣтъ, я никакъ не допущу, чтобъ кто-либо изъ посѣтителей замка съ презрѣніемъ взглянулъ на одного изъ Гамлеевъ гамлейскихъ, хотя бы тотъ не умѣлъ написать своего собственнаго имени, а изображалъ его просто крестомъ.
Изъ этого, конечно, слѣдовало то, что и сыновья его не должны были посѣщать молодыхъ людей, которыхъ сквайръ не хотѣлъ принимать у себя. Напрасно мистрисъ Гамлей старалась всей силой своего вліянія преодолѣть это предубѣжденіе своего мужа: онъ не сдавался ни на какіе доводы и не отступалъ отъ однажды принятой рѣшимости. Смотря на себя съ точки зрѣнія главы древнѣйшей фамиліи въ трехъ графствахъ, онъ не зналъ мѣры своей гордости. Съ другой стороны, доведенное до какой-то болѣзненной чуткости сознаніе недостаточности собственнаго образованія побуждало его слишкомъ тщательно избѣгать общества себѣ равныхъ и доставляло ему слишкомъ много страданія, чтобы единственнымъ его источникомъ могло быть смиреніе.
Вотъ, для примѣра, одна изъ ежедневно повторявшихся сценъ и ясно обрисовывающая отношенія, установившіяся между сквайромъ и его старшимъ сыномъ, которые находились, если не въ открытой враждѣ, то въ какомъ-то пассивномъ отчужденіи одинъ отъ другого.
Былъ мартъ мѣсяцъ, первый, наступившій послѣ смерти мистрисъ Гамлей. Роджеръ еще не возвращался изъ Кембриджа. Осборнъ только-что пріѣхалъ домой изъ путешествія, въ которомъ, но обыкновенію, никому не далъ отчета. Сквайръ полагалъ, что онъ былъ или въ Кембриджѣ, у брата, или въ Лондонѣ. Ему очень хотѣлось знать въ точности, гдѣ провелъ это время его сынъ, что онъ дѣлалъ и видѣлъ, съ кѣмъ встрѣчался? Разсказъ о всемъ этомъ былъ бы ему пріятенъ уже и потому, что отвлекъ бы его нѣсколько отъ мысли о домашней неурядицѣ и тяготѣвшихъ на немъ заботахъ. Но онъ изъ гордости не хотѣлъ дѣлать вопросовъ; а Осборнъ, съ своей стороны, ни слова не говорилъ о путешествіи. Молчаніе его все болѣе и болѣе усиливало внутреннее недовольство сквайра. Дня два спустя, послѣ возвращенія Осборна, онъ вернулся домой особенно не въ духѣ и разстроенный. Было шесть часовъ, и онъ быстро прошелъ въ свою комнату въ первомъ этажѣ, вымылъ руки и поспѣшилъ въ гостиную, какъ-бы сознавая, что опоздалъ и заставилъ себя ждать къ обѣду. Но гостиная была пуста. Онъ взглянулъ на часы и принялся грѣть руки у камина. Огонь плохо горѣлъ: во весь день никто не позаботился хорошенько развести его, и теперь сырыя дрова вмѣсто того, чтобъ ярко пылать и нагрѣвать комнату, едва тлѣлись и трещали, наполняя гостиную не тепломъ, а дымомъ. Часы стояли: никто въ этотъ день не вздумалъ завести ихъ, но, судя по карманнымъ часамъ сквайра, обѣденное время уже прошло. Старый дворецкій сунулся-было въ двери, но, увидя сквайра одного, поспѣшилъ скрыться, намѣреваясь еще подождать съ обѣдомъ, до прихода Осборна. Онъ надѣялся, что маневръ его останется незамѣченнымъ, но сквайръ поймалъ его на дѣлѣ.
-- Отчего не подаютъ обѣдать? спросилъ онъ рѣзко: -- уже десять минутъ седьмого. И къ чему вы жжете такія дурныя дрова: съ ними нѣтъ возможности согрѣться.
-- Я думалъ, сэръ, что Томасъ...
-- Не говорите мнѣ о Томасѣ. Пусть подаютъ обѣдать.
Прошло еще пять минутъ. Голодный сквайръ провелъ ихъ самымъ нетерпѣливымъ образомъ, Онъ яростно колотилъ щипцами по полѣньямъ, расправлялъ свѣтильни свѣчей, которыя, казалось ему, плохо освѣщали большую, холодную комнату, и наконецъ, сердито набросился на Томаса, явившагося растопить каминъ. Между тѣмъ, въ гостиную вошелъ Осборнъ, въ полномъ вечернемъ костюмѣ. Онъ всегда медленно двигался, и это обыкновенно раздражало сквайра. На этотъ разъ, видъ изящно-одѣтаго сына возбудилъ въ немъ особенно непріятное ощущеніе, когда онъ сравнилъ его костюмъ съ своимъ чернымъ, потертымъ сюртукомъ, сѣрыми панталонами, бумажнымъ, клѣтчатымъ галстухомъ и грязными сапогами. Онъ счелъ это за жеманство со стороны Осборна и у него готово было вырваться рѣзкое замѣчаніе, когда дворецкій, поджидавшій внизу молодого мистера Гамлея, безъ котораго не рѣшался подавать обѣдъ, вошелъ въ комнату и объявилъ, что кушанье на столѣ.
-- Неужели ужь шесть часовъ? спросилъ Осборнъ, вытаскивая изъ жилета свои маленькіе, красивые часики. Онъ и не подозрѣвалъ, что надъ нимъ готова была разразиться гроза.
-- Шесть часовъ!... Ужь болѣе четверти седьмого, проворчалъ его отецъ.