Сквайръ сидѣлъ и задумчиво глядѣлъ на потухающую золу въ каминѣ съ обломкомъ разбитой трубки въ рукѣ. Наконецъ, онъ тихо проговорилъ, какъ-бы самому себѣ:
-- Я имѣлъ обыкновеніе писать ей, когда она уѣзжала въ Лондонъ, обо всѣхъ домашнихъ дѣлахъ. Теперь до нея не можетъ дойти ни одно письмо! Да и ничто болѣе не доходитъ до нея!
Роджеръ вскочилъ съ своего мѣста.
-- Гдѣ ящикъ съ табакомъ, батюшка? Дайте, я набью вамъ другую трубку!
А затѣмъ онъ наклонился надъ отцомъ и нѣжно погладилъ ему щеку. Сквайръ покачалъ головой.
-- Ты только что возвратился домой, и еще не знаешь, какой я сдѣлался злой. Спроси у Робинзона, я не говорю, чтобъ ты обратился за свѣдѣніями къ Осборну: нѣтъ, онъ долженъ держать ихъ про себя; но, повторяю, спроси у любого изъ слугъ, и они тебѣ поразскажутъ кое-что о моей вспыльчивости и раздражительности. Въ былое время я слылъ за добраго господина; но это прошло безвозвратно. Тогда Осборнъ былъ маленькій мальчикъ, она была жива, и я былъ добрымъ господиномъ, да, добрымъ господиномъ! Все прошло, все миновало!
Онъ взялъ трубку, и снова принялся курить, а Роджеръ, послѣ нѣсколькихъ минутъ молчанія, завелъ рѣчь о Кембриджѣ и разсказалъ какую-то исторію о заблудившемся охотникѣ такъ живо и забавно, что заставилъ сквайра громко и весело разсмѣяться.
Когда они прощались, отправляясь спать, старикъ сказалъ Роджеру:
-- Мы провели славный вечеръ -- по крайней-мѣрѣ, я. Но тебѣ, можетъ быть, было скучно; я плохой собесѣдникъ, я это знаю.
-- Я не запомню другого, болѣе счастливаго вечера, батюшка, сказалъ Роджеръ.