-- Они говорятъ о Франціи, сказалъ Роджеръ въ отвѣтъ на невысказанный вопросъ Молли.-- Осборнъ хорошо ее знаетъ, а мисъ Киркпатрикъ, какъ извѣстно, была тамъ въ пансіонѣ. У нихъ, кажется, завязался интересный споръ. Не подойти ли намъ поближе и послушать, о чемъ они толкуютъ.
Все это было сказано очень учтиво, но Молли полагала, что было бы еще учтивѣе подождать ея согласія на сдѣланное ей предложеніе. Вмѣсто того, Роджеръ немедленно направился къ фортепіано, облокотился на него, вмѣшался въ легкій, веселый разговоръ брата съ Цинціей, почти не спуская глазъ съ послѣдней. Молли вдругъ почувствовала, что у нея сжалось горло, а къ глазамъ подступили слезы. За минуту предъ тѣмъ онъ былъ возлѣ нея и говорилъ съ ней такъ дружески и откровенно, а теперь, кажется, совсѣмъ забылъ о ея существованіи. Но въ слѣдующее за тѣмъ мгновеніе ей стало стыдно за самое себя и она усердно принялась укорять свою особу за низость, эгоизмъ и дурной нравъ, допускавшій ее завидовать Цинціи. Однако, ничто не помогало и оскорбленное чувство попрежнему упорно щемило сердце.
Мистрисъ Гибсонъ внезапно дала другой оборотъ тягостному положенію, которому, думала Молли, не будетъ конца. Въ работѣ ея произошла какая-то путаница, и для приведенія въ порядокъ вышивки, потребовалась усиленная доза вниманія -- вотъ почему она на нѣсколько времени забыла о своихъ обязанностяхъ хозяйки и матери. Она особенно любила выѣзжать на безпристрастіи и справедливости, которыя будто бы побуждали ее всегда одинаково относиться къ падчерицѣ и къ своей родной дочери. Цинція играла и цѣла, теперь надлежало выказать таланты Молли. Игра и пѣніе Цинціи были легки и граціозны, но не отличались особенной вѣрностью. За то сама она была такъ прелестна, что надо было быть не менѣе, какъ музыкальнымъ фанатикомъ для того, чтобъ замѣчать ея фальшивыя ноты и неправильный размѣръ. У Молли, напротивъ, былъ тонкій слухъ, хотя она никогда не имѣла хорошаго учителя. Изъ любви къ дѣлу столько же, сколько по чувству совѣстливости, вообще въ ней сильно развитому, она останавливалась на трудныхъ мѣстахъ и твердила ихъ, пока не овладѣвала ими вполнѣ. И она была очень робка, не любила играть въ обществѣ; когда же ее къ тому принуждали, то садилась за фортепьяно неохотно и выполняла свою партію тяжело и безъ малѣйшаго оживленія.
-- Ну, Молли, сказала мистрисъ Гибсонъ: -- теперь за вами очередь: сыграйте намъ, душенька, прекрасную пьесу Калькбреннера.
Молли съ умоляющимъ видомъ взглянула на мачиху; но это только повело ко вторичному и болѣе настоятельному приказанію.
-- Идите и сейчасъ же садитесь за фортепьяно, моя милая. Вы можете сыграть пьесу не совсѣмъ правильно, я знаю, вы очень нервны, но теперь вы въ обществѣ однихъ друзей.
Маленькая группа у фортепьяно разступилась, и Молли сѣла за него съ видомъ жертвы.
-- Пожалуйста, отойдите подальше! сказала она Осборну, который стоялъ за ней и готовился переворачивать листы.-- Я и одна справлюсь. Ахъ, еслибы вы хоть говорили по крайней мѣрѣ!
Осборнъ, несмотря на ея просьбу, остался возлѣ нея и отъ него же одного, по окончаніи игры, получила она благодарность и похвалу. Мистрисъ Гибсонъ, утомившись считать стежки, задремала въ уголку дивана близь камина, а Роджеръ, начавшій сначала говорить изъ угожденія Молли, вскорѣ весь отдался удовольствію бесѣды съ Цинціей. Молли не разъ путалась въ своей игрѣ, бросая взгляды на Цинцію, сидѣвшую за работой, и на Роджера, который, стоя возлѣ нея, жадно вслушивался въ ея тихіе, односложные отвѣты на его рѣчи.
-- Ну, я кончила! воскликнула Молли, быстро вставая изъ-за фортепьяно, лишь только дошла до конца послѣдней изъ осьмнадцати скучныхъ страницъ.-- Никогда въ жизнь не стану болѣе играть!