Настала минута неловкаго молчанія. Но леди Гарріета поспѣшила протянуть старухѣ руку и сказала:
-- Вы не помните меня, но я васъ знаю, потому что видѣла васъ въ Тоуэрсѣ. Ваша правда, леди Комноръ очень похудѣла, но, мы надѣемся, она не замедлитъ оправиться.
-- Это леди Гарріета, съ упрекомъ и съ ужасомъ въ голосѣ проговорила мистрисъ Гибсонъ.
-- Господи Боже мой! Это ваше сіятельство! Надѣюсь, я не сказала ничего обиднаго. Видите ли... то-есть ваше сіятельство должно знать, какъ вредны для насъ, старухъ, поздніе часы. Я оставалась здѣсь только для герцогини, которую думала увидѣть въ коронѣ и въ брильянтахъ. Куда какъ досадно въ мои лѣта обмануться въ единственномъ выпавшемъ на мою долю случаѣ полюбоваться подобнымъ зрѣлищемъ!
-- Я сама страшно раздосадована, возразила леди Гарріета.-- Мнѣ очень хотѣлось пріѣхать на балъ пораньше, а вмѣсто того мы запоздали до нельзя. Говорю вамъ, я такъ зла, такъ зла, что хотѣла бы послѣдовать вашему примѣру и поскорѣй улечься спать.
Она сказала это такъ мило, что морщины разгладились на лицѣ мистрисъ Гуденофъ; она улыбнулась, и, вопреки своей обычной рѣзкости, даже рѣшилась на комплиментъ.
-- Не думаю, чтобъ, обладая такимъ прелестнымъ личикомъ, ваше сіятельство умѣли злиться. Я старая женщина, и потому вы должны позволить мнѣ сказать вамъ это.
Леди Гарріета встала и, отвѣсивъ низкій поклонъ, снова подала ей руку, говоря:
-- Я не стану болѣе удерживать васъ теперь, но въ благодарность за ваши любезныя слова даю вамъ торжественное обѣщаніе, что если когда-нибудь сдѣлаюсь герцогиней, то непремѣнно явлюсь къ вамъ въ полномъ парадѣ и со всѣми брильянтами, какими буду владѣть. Прощайте, доброй ночи!
-- Такъ я и знала, продолжала она, стоя.-- Я предвидѣла всеобщее неудовольствіе: какъ это кстати почти наканунѣ выборовъ! Нечего сказать!