-- Мое милое дитя, отчего же ты находишь нужнымъ меня въ особенности просить объ этомъ? Ты знаешь, что на меня болѣе, чѣмъ на кого бы то ни было, всякій можетъ положиться.
Часы на каминѣ пробили половину.
-- Мнѣ пора идти! воскликнулъ Роджеръ съ испугомъ -- Я не думалъ, чтобъ было такъ поздно. Я вамъ напишу изъ Парижа. Дилижансъ ужь долженъ быть теперь у гостиницы "Георга", а онъ тамъ останавливается всего на пять минутъ. Дорогая Цинція... и онъ взялъ ее за руку, и потомъ, какъ-бы не въ силахъ совладать съ собой, привлекъ ее къ себѣ и поцаловалъ.-- Но помните: вы свободны, сказалъ онъ и, отпустивъ ее, обратился къ мистрисъ Гибсонъ.
-- Еслибъ я считала себя свободной, замѣтила Цинція, слегка покраснѣвъ, но всегда готовая возражать:-- еслибъ я считала себя свободной, то, неужто, вы думаете, позволила бы вамъ со мной такъ обращаться?
Настала очередь Молли, и взоръ Роджера оживился тихой, братской нѣжностью.
-- Молли, я знаю, что вы меня не забудете. Я тоже никогда не забуду ни васъ самихъ, ни вашей доброты къ ней. Голосъ его задрожалъ: лучше было поскорѣй идти. Мистрисъ Гибсонъ, никѣмъ неслушаемая, продолжала напутствовать его разными любезностями. Цинція безсознательно поправляла цвѣты въ вазѣ. Молли стояла совершенно окаменѣлая: она не чувствовала ни печали, ни радости; въ ней всѣ ощущенія точно замерли. Когда рука его послѣ крѣпкаго, жаркаго пожатія, выпустила ея маленькую ручку, она впервые подняла глаза. До тѣхъ поръ она держала ихъ опущенными, какъ будто на вѣкахъ ея лежала свинцовая тяжесть. Роджера уже не было въ комнатѣ. Его поспѣшный шагъ раздавался по лѣстницѣ, затѣмъ отворилась и затворилась парадная дверь. Молли съ быстротой молніи взбѣжала наверхъ на чердакъ, слуховое окно котораго выходило на улицу, гдѣ ему надлежало идти. Задвижки и петли у окна заржавѣли, и она съ усиліемъ отодвигала его, боясь опоздать.
-- Я должна, непремѣнно должна еще разъ на него взглянуть! со стономъ вырвалось у ней. Наконецъ, ей удалось открыть окно. Онъ шелъ быстрымъ шагомъ, чтобы не опоздать къ отходу дилижанса. Багажъ его, пока онъ прощался съ Гибсонами, оставался въ гостиницѣ "Георга". Молли видѣла, какъ онъ остановился и, защищая рукой глаза отъ солнца, взглянулъ на домъ въ надеждѣ, вѣроятно, еще разъ увидѣть Цинцію. Но, повидимому, это ему не удалось. Молли нѣсколько отодвинулась въ сторону съ горькимъ сознаніемъ того, что она не имѣетъ права смотрѣть ему вслѣдъ и ожидать отъ него прощальныхъ знаковъ. Черезъ минуту онъ повернулъ за уголъ и скрылся... на нѣсколько лѣтъ!
Она осторожно затворила окно. Ее била лихорадка. Она сошла съ чердака въ свою комнату и сѣла тамъ, забывъ, что еще не раздѣвалась послѣ прогулки. Послышались шаги Цинціи. Тогда только Молли быстро вскочила и, бросившись къ зеркалу, начала развязывать шляпу. Но ленты у нея запутались узломъ, съ которымъ никакъ не могли справиться ея дрожащіе пальцы. Цинція остановилась и, чуть-чуть отворивъ дверь, спросила:
-- Могу я войдти, Молли?
-- Конечно, отвѣчала та, хотя бѣдняжкѣ сильно хотѣлось сказать: нѣтъ! Молли не обернулась, чтобъ встрѣтить ее. Дикція подошла къ ней сзади, обѣими руками обняла ее за талію и, наклонивъ голову черезъ ея плечо, потянулась за поцалуемъ. Молли не могла противиться этой нѣмой просьбѣ о ласкѣ. Но передъ тѣмъ взоръ ея успѣлъ уловить отраженіе въ зеркалѣ ихъ обоихъ лицъ. Ея собственное личико было блѣдно, съ покраснѣвшими глазами, съ губами выпачканными ежевикой; локоны ея спутались, шляпа на головѣ сбилась, а платье было разорвано. Цинція сіяла счастьемъ; цвѣтъ лица ея былъ ослѣпителенъ, а нарядъ въ полномъ смыслѣ слова безукоризненъ. Что жь мудренаго? подумала Молли. Она обняла Цинцію и положила ей на плечо свою бѣдную больную головку, которая, въ эту торжественную минуту, какъ-бы искала тамъ успокоенія и любви. Черезъ минуту она выпрямилась, взяла Цинцію за обѣ руки и, отодвинувъ ее нѣсколько отъ себя, устремила на нее пристальный взглядъ.