-- Я въ этомъ увѣрена, возразила Цинція, глядя на нее со слезами на глазахъ и съ такою нѣжностію, какъ-бы стараясь загладить свою вспышку: -- я боюсь... я надѣюсь, что вы никогда не поймете меня.
Въ ту же минуту обѣ руки Молли ужь обвили ея шею.
-- О, Цинція! тихо проговорила она:-- я васъ мучаю? я васъ огорчила? да? только не говорите, будто вы боитесь, чтобы я понимала васъ. Конечно, у васъ есть недостатки -- у кого же ихъ нѣтъ? Но мнѣ кажется, что я еще болѣе люблю васъ за нихъ.
-- Не думаю, чтобы я была бы ужь черезчуръ гадкой, сказала Цинція, слегка улыбаясь сквозь слезы, вызванныя словами и ласками Молли:-- но я попала въ бѣду. Право, мнѣ иногда кажется, что я вѣкъ буду попадаться въ разныя исторіи; а если онѣ обнаружатся, то я буду казаться хуже, чѣмъ есть на самомъ дѣлѣ, и отецъ вашъ не захочетъ знаться со мною, и вы тоже. Впрочемъ, нѣтъ, не хочу и думать, чтобы вы могли бросить меня!
-- Я увѣрена, что этого никогда не будетъ. Но какія же это исторіи? Какъ вы думаете, какъ бы Роджеръ посмотрѣлъ на нихъ? спросила Молли очень робко.
-- Не знаю. Надѣюсь, что онъ никогда не узнаетъ, да и случая ему не будетъ, потому что въ самомъ непродолжительномъ времени я опять приду въ надлежащее состояніе. Все это случилось какъ-то само собою, такъ что мнѣ и въ голову не приходило, чтобы я поступила нехорошо. Ужь не разсказать ли вамъ все, Молли?
Молли не хотѣлось напрашиваться на довѣріе подруги, хотя она очень желала узнать обо всемъ и посмотрѣть, не можетъ ли она помочь ей; но пока Цинція еще раздумывала, и по правдѣ сказать, отчасти уже сожалѣла, что сдѣлала даже такой незначительный шагъ къ откровенному признанію, въ комнату вошла мистрисъ Гибсонъ, погруженная въ заботу о томъ, какъ бы передѣлать одно изъ своихъ платьевъ по новому фасону, видѣнному ей во время пребыванія ея въ Лондонѣ. Цинція мгновенно какъ будто забыла свои слезы и горе, и всей душою отдалась работѣ.
Цинція вела довольно оживленную переписку съ своими лондонскими кузинами. Мистрисъ Гибсонъ даже иногда готова была жаловаться на частыя письма отъ Еленъ Киркпатрикъ. Въ то время еще не была введена система франкировки писемъ, такъ что каждый разъ приходилось платить одинадцать пенсовъ съ половиною, а такъ-какъ это повторялось по три раза въ недѣлю, то и составляло, какъ разсчитывала мистрисъ Гибсонъ, въ минуты досады, "сумму отъ трехъ до четырехъ шилинговъ". Впрочемъ, эти жалобы дѣлались только домашнимъ образомъ; извѣстное дѣло: домашніе всегда видѣли одну изнанку вышиванія. Голлингфордское же общество вообще, и въ особенности обѣ мисъ Броунингъ, только и слышали отъ нея, что о восторженной дружбѣ милой Еленъ къ Цинціи, о томъ, какъ пріятно такъ правильно получать такія обстоятельныя извѣстія изъ Лондона, "почти все равно, что самимъ тамъ жить."
-- По моему мнѣнію, еще гораздо лучше, возразила мисъ Броунингъ съ нѣкоторою строгостью. Большую часть своихъ понятій о Лондонѣ она почерпнула изъ сочиненій Аддисона и современныхъ ему писателей, въ которыхъ столица почти всегда изображается въ видѣ вертепа всякаго разврата, губящаго провинціальныхъ жонъ и дѣвицъ, и дѣлающая ихъ неспособными къ исполненію ихъ обязанностей, вовлекая ихъ въ одуряющій вихрь не всегда невинныхъ увеселеній. Однимъ словомъ, она смотрѣла на Лондонъ, какъ на нѣчто въ родѣ нравственнаго дегтя, къ которому нельзя прикоснуться и остаться незапятнаннымъ. Мисъ Броунингъ, съ самаго возвращенія Цинціи домой, подкарауливала въ ней признака нравственной порчи, по за исключеніемъ прибавленія къ ея гардеробу множества хорошенькихъ и изящныхъ вещицъ, ничего не замѣчала худаго противъ прежняго. Цинція побывала "въ свѣтѣ", "узрѣла блескъ и пышность и ослѣпительное великолѣпіе Лондона"; однакожь, возвратившись въ Голлингфордъ, она съ тою же готовностію, какъ прежде, подавала мисъ Броунингъ стулъ, или рвала цвѣты на букетъ для мисъ Фёбе, такъ же псправно чинила свое бѣлье и платье. Но все это ставилось въ личную заслугу Цинціи, и никакъ не колебало убѣжденія мисъ Броунингъ въ порочности столицы.
-- На сколько я могу судить о Лондонѣ, объявила она, продолжая свою нравоучительную тираду о беззаконіяхъ этого города:-- онъ ничѣмъ не лучше карманнаго вора и разбойника, равряженнаго въ украденное у порядочныхъ людей платье. Желала бы я знать, гдѣ воспитывался лордъ Голлингфордъ, или мистеръ Роджеръ Гамлей? Вашъ добрый мужъ одолжилъ мнѣ отчетъ о митингѣ, въ которомъ написано такъ много лестнаго о нихъ обоихъ; онъ такъ гордился этими похвалами, какъ будто они ему родные; мнѣ Фёбе прочитала этотъ отчетъ, потому что печать мелка по моимъ глазамъ. Ее значительно затрудняли незнакомыя названія мѣстъ, такъ что я сказала ей, чтобы она лучше пропускала ихъ; и въ самомъ дѣлѣ мы никогда не слыхали ихъ до сихъ поръ и, вѣроятно, никогда больше не услышимъ. Но она вычитала все, что тамъ сказано о его сіятельствѣ и о мистерѣ Роджерѣ. Ну, такъ я васъ спрашиваю, гдѣ они воспитывались? Въ какихъ-нибудь восьми миляхъ отъ Голлингфорда, ни дать, ни взять, какъ Молли или я. Это все случай; а они тамъ толкуютъ о пріятности развитаго общества въ Лондонѣ, да о разныхъ тамъ замѣчательныхъ людяхъ, да о томъ, какъ лестно и полезно знакомство съ ними. Я очень хорошо знаю, что только магазины да театры и тянутъ туда. Впрочемъ, не о томъ рѣчь. Мы всѣ любимъ наряжаться въ лучшее платье, и если можемъ объяснить свои поступки чѣмъ-нибудь, что похоже на разумное побужденіе, то конечно, стараемся показать себя съ хорошей стороны и умалчиваемъ о всѣхъ глупостяхъ, которыя лелѣемъ въ душѣ. Но я васъ спрашиваю еще разъ: откуда берутся все это блестящее общество, всѣ эти умные люди, всѣ эти замѣчательные путешественники? Вѣдь все же изъ такихъ сельскихъ приходовъ, какъ, напримѣръ, нашъ; Лондонъ только подбираетъ ихъ, да наряжается въ нихъ, да потомъ и сзываетъ тѣхъ же, кого онъ ограбилъ: "ступайте, молъ, полюбуйтесь, какъ я хорошъ!" Очень хорошъ, нечего сказать! Терпѣть я не могу этого Лондона; гораздо лучше, что Цинція живеть не тамъ; и будь я на вашемъ мѣстѣ, мистрисъ Гибсонъ, не знаю, не прекратила ли бы я эту лондонскую ея переписку: только волнуетъ ее, больше ничего: