-- О, Господи! хоть бы я никогда не занимала этихъ несчастныхъ денегъ! Съ нихъ все началось. О, Молли, Молли, я ужь скребла, скребла, копила, копила, чтобы расплатиться съ нимъ, а онъ теперь не беретъ. Я думала, что если только я отдамъ ему деньги, то онъ возвратитъ мнѣ свободу.
-- Вы въ такомъ видѣ представляете дѣло, какъ будто вы продали себя за двадцать фунтовъ, сказалъ онъ.
Между тѣмъ, они вышли почти на самый выгонъ, близь жилья. Если другіе о томъ не вспомнили, то Молли замѣтила и рѣшила въ умѣ зайти въ который нибудь изъ домиковъ и просить хозяина проводить ихъ до дома. Во всякомъ случаѣ, разсуждала она, присутствіе посторонняго человѣка должно было прекратить этотъ тяжелый разговоръ.
-- Я не продавала себя; вы въ то время нравились мнѣ, но теперь, о, Боже, какъ я ненавижу васъ! воскликнула Цинція, не находя силъ сдержать себя.
Онъ поклонился и повернулъ назадъ, и затѣмъ быстро исчезъ, спускаясь по уступчатому обрыву. Хотя это было для нихъ облегченіемъ, однако молодыя дѣвушки шли такимъ быстрымъ шагомъ, какъ будто онъ еще преслѣдовалъ ихъ. Разъ было Молли начала что-то говорить, но Цинція перебила ее.
-- Молли, если вы жалѣете меня, если сколько нибудь любите, то ничего не говорите теперь; вѣдь намъ нужно показать такой видъ дома, какъ будто съ нами ничего не случилось. Приходите въ мою комнату, когда мы пойдемъ наверхъ ложиться, а вамъ все скажу. Я знаю, вы будете меня ужасно бранить; но я все-таки скажу вамъ.
Молли не произнесла ни одного слова до самаго возвращенія домой, и тутъ уже, отчасти успокоенныя тѣмъ, что никто, повидимому, не замѣтилъ ихъ поздняго возвращенія, молодыя дѣвушки удалились каждая въ свою комнату отдохнуть и успокоиться передъ тѣмъ, какъ одѣться къ неизбѣжному семейному обряду -- обѣду. Молли была такъ разстроена, что едва-ли была бы въ состояніи сойти въ столовую, еслибы дѣло касалось ея одной. Она долго сидѣла у своего уборнаго столика, поддерживая голову обѣими руками, не зажигая свѣчей, какъ будто для того, чтобы дать тихимъ сумеркамъ, закравшимся въ комнату, утишить ея бурно бьющееся сердце, и старалась припомнить все, что она слышала, осмыслить, какое вліяніе все это должно имѣть на жизнь столькихъ любимыхъ существъ. Роджеръ! Бѣдный Роджеръ! ничего неподозрѣвающій въ той таинственной дали, куда занесла его судьба,-- любящій такъ горячо (да, вотъ это любовь! Объ этой-то любви упоминала Цинція какъ о чувствѣ, достойномъ этого имени). А надъ предметомъ его любви другой предъявляетъ права, и одному изъ двухъ она неизбѣжно должна измѣнить. Какъ же тутъ быть? Что подумаетъ онъ, что почувствуетъ, если когда нибудь узнаетъ? Впрочемъ, къ чему стараться представить себѣ его горе -- это ничему не поможетъ. Прямая задача, которою надлежало Молли заняться, заключалась въ томъ, чтобы какъ-нибудь выпутать Цинцію, если только возможно, помочь ей дѣломъ и словомъ; и для этого не слѣдовало ослаблять себя, дозволяя своему воображенію забѣгать впередъ и представлять себѣ картину возможныхъ, вѣроятныхъ, но еще несуществующихъ бѣдствій.
Когда она сошла въ гостиную передъ обѣдомъ, она застала тамъ Цинцію съ матерью вдвоемъ. Въ комнатѣ были свѣчи, но онѣ не были зажжены, потому что огонь весело и порывисто пылалъ въ каминѣ; онѣ ожидали возвращенія мистера Гибсона, которое могло послѣдовать всякую минуту. Цинція сидѣла въ тѣни, такъ что Молли только по чуткому своему слуху могла судить о степени ея спокойствія. Мистрисъ Гибсонъ разсказывала ей про свои дневныя похожденія: кого застала дома, дѣлая визиты, кого нѣтъ, и разныя мелкія новости, слышанныя ею. На изощренный сочувствіемъ слухъ Молли, голосъ Цинціи показался томнымъ и усталымъ; однако, она отвѣчала впопадъ, вездѣ, гдѣ слѣдовало, выражала подобающее участіе, наконецъ и Молли помогла ей, вмѣшавшись въ разговоръ, правда, съ нѣкоторымъ усиліемъ. Но не такова была мистрисъ Гибсонъ, чтобы замѣтить тонкіе оттѣнки въ тонѣ и манерахъ окружающихъ. Когда возвратился мистеръ Гибсонъ, положеніе дѣйствующихъ лицъ, относительно другъ друга, измѣнилось. Теперь уже Цинція сама оживилась и вступила въ веселый разговоръ, отчасти отъ сознанія, что отчимъ ея непремѣнно обратилъ бы вниманіе на ея утомленный видъ, отчасти же оттого, что Цинція была одною изъ тѣхъ природныхъ, кровныхъ кокетокъ, которыя: съ колыбели до могилы инстинктивно пускаютъ въ ходъ все свое очарованіе, чтобы нравиться всякому мужчинѣ, все равно, молодому или старому, съ которыми сведетъ ихъ даже случай. Она выслушивала его замѣчанія и разсказы съ тою же милою внимательностью, какъ и въ болѣе счастливые дни, такъ что наконецъ Молли терялась въ изумленіи, и едва вѣрила глазамъ своимъ, спрашивая себя, неужели передъ нею та же самая Цинція, которая не далѣе какъ два часа передъ тѣмъ плакала и рыдала, словно у нея надрывалось сердце. Она, правда, была блѣдна, и глаза у нея были тяжелы; но этимъ и ограничивались слѣды ея недавняго горя, котораго не могла же она за это время забыть, въ недоумѣніи разсуждала Молли. Послѣ обѣда мистеръ Гибсонъ отправился къ больнымъ; мистрисъ Гибсонъ уютно усѣлась въ свое кресло и развернула передъ собою нумеръ "Таймса", за которымъ она тихо и прилично вздремнула. Цинція въ одной рукѣ держала книгу, другою заслоняла себѣ глаза отъ свѣта; одна только Молли не могла ни читать, ни спать, ни работать. Она сѣла въ оконное углубленіе. Стора не была спущена, потому что снаружи нельзя было заглядывать въ комнату. Она устремила взоръ въ мягкій нолумракъ, и какъ-то безсознательно принялась разглядывать очертанія предметовъ -- коттэджа, стоявшаго въ концѣ сада, большой березы съ круглой скамейкой вокругъ ствола, арокъ изъ проволоки, по которымъ лѣтомъ взбирались розы -- но все это неясно и слабо рисовалось на темномъ бархатѣ ночного воздуха. Наконецъ, подали чай и началась обыкновенная вечерняя возня. Накрыли на столъ, мистрисъ Гибсонъ очнулась и сдѣлала то же замѣчаніе насчетъ дорогого папа, которое она каждый день дѣлала въ тотъ же часъ. И въ Цинціи не было замѣтно ничего необычайнаго. А между тѣмъ какую ужасную тайну скрываетъ это спокойствіе, думала Молли. Наконецъ пришло время ложиться, и всѣ обмѣнялись обыкновенными при этомъ случаѣ рѣчами. Молли и Цинція пошли въ свои комнаты, не говоря ни слова. Когда Молли очутилась у себя, она никакъ не могла вспомнить, ей ли надо идти къ Цинціи, или Цинція хотѣла придти въ ней. Она сняла илатье, надѣла блузу и постояла въ нерѣшимости, даже присѣла минуты на двѣ; но Цинція не являлась, и Молли постучалась въ дверь подруги, которую, къ удивленію своему, нашла запертою. Когда она вошла въ комнату Цинціи, она застала ее сидящею у уборнаго столика, въ томъ же видѣ, въ какомъ она пришла изъ гостиной. Голова ея была опущена на обѣ положенныя на столъ руки и она какъ будто забыла о томъ, что звала къ себѣ Молли, потому что при входѣ ея вздрогнула и подняла голову, съ удивленнымъ видомъ; на лицѣ ея изображались усталость и огорченіе: въ одиночествѣ она уже не дѣлала надъ собою усилія и вся отдалась своей тяжолой думѣ.