Что-то въ тонѣ и въ манерѣ отца встревожило Молли. Она было-увѣрила себя, что уныніе Осборна и явные признаки нездоровья на его лицѣ происходили единственно отъ нервическаго разстройства. Ее не мало успокоивало воспоминаніе о веселомъ взглядѣ, какимъ онъ съ ней обмѣнялся при видѣ смущенія и недоумѣнія мисъ Фебе. Человѣкъ, дѣйствительно считающій себя въ опасности, думала она, не былъ бы въ состояніи смѣяться и шутить. Теперь же серьёзный тонъ отца опять пробудилъ въ ней сомнѣнія и то смутное ощущеніе страха, какое сжало ея сердце, когда она въ первый разъ замѣтила происшедшую въ Осборнѣ перемѣну.
Мистрисъ Гибсонъ, между тѣмъ, была занята чтеніемъ письма отъ Цинціи, которое мистеръ Гибсонъ привезъ изъ Лондона. Въ то время почта стоила очень дорого и всѣ старались, по возможности, посылать свои письма частнымъ образомъ. Цинція, при свеемъ поспѣшномъ отъѣздѣ изъ Голлингфорда, забыла взять съ собой много нуяіныхъ вещей, и теперь присылала длинный резстръ разныхъ туалетныхъ принадлежностей, въ которыхъ нуждалась. Молли удивилась, что письмо это было не ей адресовано. Она рѣшительно не понимала причины той сдержанности, какая внезапно появилась въ обращеніи съ ней Цинціи. Сама Цинція сильно боролась противъ возникшаго въ ея сердцѣ ощущенія, которое, съ цѣлью пристыдить самоё себя, нарочно называла "неблагодарностью". Дѣло въ томъ, что она полагала, будто понизилась во вниманіи Молли и невольно удалялась отъ особы, которая знала о ней кое-что, пеговорящее въ ея пользу. Цинція знала, съ какой твердостью Молли готова будетъ принять мѣры, необходимыя для ея успокоенія; она была увѣрена въ томъ, что Молли никогда не станетъ укорять ее за прошедшіе проступки; но, тѣмъ не менѣе, уже одинъ тотъ Фактъ, что доброй, прямодушной дѣвушкѣ извѣстны хитрыя уловки и отступленія отъ истины, въ какихъ она, Цинція, провинилась, охлаждалъ до нѣкоторой степени ея расположеніе къ Молли и возбуждалъ въ ней желаніе держаться въ сторонѣ отъ своей подруги. Какъ ни упрекала она себя въ неблагодарности, а все-таки не могла не радоваться тому, что была въ разлукѣ съ Молли. Ей казалось неловкимъ говорить съ ней теперь о постороннихъ предметахъ и писать о забытыхъ кружевахъ и лентахъ, тогда какъ ихъ послѣдній разговоръ былъ такого серьёзнаго свойства и вызвалъ такое порывистое изліяніе чувствъ.
Мистрисъ Гибсонъ читала вслухъ отрывки изъ письма дочери.
-- Еленъ не можетъ быть серьёзно больна, сказала Молчи наконецъ: -- иначе Цинція не заботилась бы такъ о своемъ розовомъ платьѣ и вѣнкѣ изъ маргаритокъ.
-- А почему бы и нѣтъ? нѣсколько рѣзко спросила мистрисъ Гибсонъ.-- Еленъ, безъ сомнѣнія, не такъ эгопстична, чтобы держать Цинцію прикованной къ своей постели. Еслибъ я могла ожидать, что Цинціи придется постоянно сидѣть въ душной атмосферѣ комнаты больной кузины, то я сочла бы себя обязанной не отпускать ея въ Лондонъ. Да и Еленъ, должно быть, очень пріятно слушать живые, веселые разсказы Цинціи, когда та возвращается домой. Даже, еслибъ дочь моя не любила выѣзжать и веселиться, то я и тогда посовѣтовала бы ей принести себя въ жертву и посѣщать балы и вечера, ради бѣдной Еленъ. Уходъ за больными въ томъ именно и состоитъ, чтобы мы какъ можно меньше думали о своихъ собственныхъ чувствованіяхъ и желаніяхъ, а по возможности дѣлали все, что въ нашихъ силахъ, для развлеченія страждущихъ. Таково, по крайнеймѣрѣ, мое мнѣніе; но и то правда, немногіе такъ глубоко, какъ я, разсматривали этотъ вопросъ.
Здѣсь мистрисъ Гибсонъ сочла нужнымъ испустить глубокій вздохъ, и потомъ снова принялась за чтеніе письма отъ Цинціи. На сколько Молли могла заключить изъ небольшихъ отрывковъ, какіе ей читались изъ нѣсколько безсвязно написаннаго посланія, Цинція съ любовью готова была ухаживать за Еленъ и по возможности облегчать ея страданія; но въ то же время она не отказывалась и принимать дѣятельное участіе въ увеселеніяхъ, какими изобиловалъ домъ ея дяди даже въ эту неблагопріятную для развлеченій пору года. Мистрисъ Гибсонъ внезапно наткнулась на имя мистера Гендерсона. Она тотчасъ же приняла таинственный видъ и начала читать про себя. Въ сущности Цинція ничего особеннаго о немъ не говорила. "Мать мистера Гендерсона, писала она, совѣтуетъ тётушкѣ обратиться къ доктору Дональдсону, очень опытному въ болѣзняхъ, подобныхъ той, отъ какой страдаетъ бѣдная Еленъ. Но дядюшка не соглашается.... и т. д." Затѣмъ слѣдовалъ нѣжный поклонъ Молли и выраженія горячей благодарности ей за хлопоты при снаряженіи Цинціи въ дорогу -- вотъ и все. Молли почему-то осталась неудовлетворенной, и ею овладѣло какое-то безотчетное уныніе.
Операція надъ леди Комноръ вполнѣ удалась, и семейство ея намѣревалось черезъ нѣсколько дней перевезти ее въ Тоуэрсъ для окончательнаго возстановленія силъ на свѣжемъ воздухѣ. Болѣзнь графини, какъ весьма рѣдкое явленіе, въ высшей степени интересовала мистера Гибсона. Съ другой стороны, такъ-какъ мнѣніе его, наперекоръ двумъ лондонскимъ знаменитостямъ, оказалось справедливымъ, то къ нему, пока длилось выздоровленіе миледи, безпрестанно обращались за совѣтами. Частые отвѣты, которые ему такимъ образомъ приходилось писать въ Лондонъ и которые требовали серьёзнаго обдумыванія, въ соединеніи съ голлингфордской практикой, до такой степени поглощали все его время, что онъ никакъ не мота, въ теченіе нѣсколькихъ дней, найти трехъ-четырехъ свободаыхъ часовъ, необходимыхъ для визита въ Гамлей. Мистеръ Гибсонъ, правда, написалъ Осборну записку, прося его немедленно и какъ можно точнѣе описать симптомы его болѣзни. Отвѣта вскорѣ пришелъ и показался мистеру Гибсону весьма успокоительнаго свойства. Осборнъ утверждалъ, что желаніе посовѣтоваться съ докторомъ насчетъ своего здоровья ни чуть не было исключительной цѣлью его послѣдней поѣздки въ Голлингфордъ. Все это побудило мистера Гибсона отложить свой визитъ въ Гамлей до болѣе удобнаго времени, которое, увы! часто настаетъ уже слишкомъ поздно.
Между тѣмъ, толки о встрѣчахъ Молли съ мистеромъ Престономъ, о ея тайной съ нимъ перепискѣ, о свиданіяхъ въ уединенныхъ мѣстахъ, принимали все болѣе и болѣе серьёзный характеръ и, наконецъ, произвели въ полномъ смыслѣ слова скандалъ. Простодушная, невинная дѣвушка, проходя по тихимъ улицамъ маленькаго городка, и не подозрѣвала, что была предметомъ всеобщаго вниманія и сдѣлалась на время черной овцой въ стадѣ любившихъ посплетничать голлингфордскихъ обитателей. Слуги слышали, что говорилось въ гостиныхъ, переносили это въ кухню, и толковали тамъ объ этомъ съ преувеличеніями и замѣчаніями, свойственными этому классу людей. До свѣдѣнія мистера Престона дошло, что имя ея произносится въ соединеніи съ его; онъ втайнѣ посмѣивался надъ ошибкой, по ничего не предпринималъ для разъясненія ея. Подѣломъ ей, говорилъ онъ самому себѣ: зачѣмъ она вмѣшивается въ то, что до нея не касается. И онъ чувствовалъ себя отмщеннымъ за то смущеніе, какое она ему причинила угрозой обратиться съ жалобой на него къ леди Гарріегѣ. Вдобавокъ, она не пощадила же его самолюбія и съ неумолимой откровенностью передала ему сущность своихъ разговоровъ о немъ съ Цппціей, разговоровъ, выражавшихъ, съ одной стороны, личное къ нему отвращеніе, а съ другой -- явное презрѣніе. Еще одна важная причина побуждала мистера Престона къ молчанію: онъ боялся, чтобы въ случаѣ, если онъ начнетъ опровергать возникшіе толки, не сдѣлалось кое-что извѣстно объ его тщетныхъ усиліяхъ принудить Цинцію сдержать данное ему нѣкогда слово. Онъ самъ на себя сильно досадовалъ за то, что продолжалъ любить Цинцію, къ которой дѣйствительно питалъ извѣстнаго рода страсть. Онъ не разъ самъ себѣ говаривалъ, что многія женщины, тоже красивыя и, вдобавокъ, гораздо богаче и лучшаго происхожденія, чѣмъ она, съ радостью приняли бы его предложеніе. И снова онъ задавалъ себѣ вопросъ, что заставляло его бѣгать за дѣвушкой, непостоянной, какъ вѣтеръ, и у которой не было ни гроша за душой? Отвѣтъ являлся самъ собой, логически слабый, хотя фактически вполнѣ основательный. Цинція была Цинціей и замѣнить ее не могла бы сама даже Венера. Въ этомъ отношеніи мистеръ Престонъ оказывался честнѣе многихъ другихъ, болѣе достойныхъ людей, съ беззаботной легкостью переходящихъ отъ недосягаемаго къ досягаемому, отъ одной женщины къ другой, до тѣхъ поръ, пока не найдутъ такую, которая согласится сдѣлаться ихъ женою. Не такъ было съ мистеромъ Престономъ: для него никакая другая женщина не могла быть тѣмъ, чѣмъ была Цинція; а между тѣмъ, онъ въ иныя минуты охотно бы убилъ ее. Молли, ставъ между нимъ и предметомъ его страсти, совершенно естественно не возбуждала въ немъ никакого пріятнаго къ себѣ чувства и не могла ожидать отъ него дружескихъ услугъ.
Наконецъ, настало время, вскорѣ послѣ вечеринки мистрисъ Дамесъ, когда Молли пришлось замѣтить, что въ городѣ начинаютъ на нее смотрѣть искоса. Мистрисъ Гуденофъ безъ церемоніи отвела въ сторону свою внучку, когда та, встрѣтясь съ Молли на улицѣ, остановилась съ ней поговорить. Кромѣ того, она подъ самымъ неловкимъ предлогомъ не пустила ту же внучку гулять съ Молли, послѣ того, какъ молодыя дѣвушки было-сговорились вмѣстѣ совершить какую-то отдаленную прогулку. Мистрисъ Гуденофъ слѣдующимъ образомъ изъясняла свой поступокъ нѣкоторымъ пріятельницамъ:
-- Я, видите ли, ни чуть не становлюсь худшаго мнѣнія о молодой дѣвушкѣ, которая тамъ и сямъ встрѣчается со своимъ возлюбленнымъ. Пусть она это дѣлаетъ, только не слѣдуетъ заходить слишкомъ далеко и давать поводъ къ толкамъ. Имя Молли Гибсонъ ходитъ по всему городу... Я считаю себя обязанной въ отношеніи Бесси, довѣрившей мнѣ свою Аннабеллу, не позволять ея дочери гулять съ дѣвушкой, которая такъ дурно вела свои дѣла, что сдѣлалась предметомъ городскаго любопытства. Я строго придерживаюсь правила -- и могу васъ увѣрить, это очень мудрое правило, что женщины должны быть осторожны и никогда не подавать повода къ толкамъ. Когда же такой грѣхъ случится, друзьямъ и пріятельницамъ подобной женщины лучше держаться въ сторонѣ отъ нея, пока не замолкнутъ слухи и не прекратятся суды и пересуды. Поэтому Аннабелла до поры до времени не должна имѣть ничего общего съ Молли Гибсонъ.