XI.
Горе никогда не приходитъ одно.
Молли надѣла шляпу и шаль и вышла изъ дому, какъ отъ нея того требовали. Она сдерживала свою печаль, пока не очутилась на небольшой полянѣ, куда съ дѣтства привыкла приходить въ тяжелыя минуты жизни. Тамъ она сѣла около изгороди, и закрывъ лицо руками, вся дрожа отъ волненія, погрузилась въ размышленія о Цинціи, о ея печали и о томъ, какъ она отвергала всякое утѣшеніе. Молли сама не знала, какъ долго тутъ просидѣла, но когда она вернулась домой, время завтрака давно прошло. Дверь напротивъ ея комнаты была широко раскрыта -- знакъ, что Цинція рѣшилась выдти изъ своего уединенія. Молли причесалась, поправила платье и сошла внизъ въ гостиную, гдѣ нашла Цинцію и ея мать, сидѣвшихъ въ суровомъ молчаніи. Лицо Цинціи точно окаменѣло: краска и обычная подвижность его совсѣмъ исчезли; но она прилежно вязала, какъ будто не произошло ничего необыкновеннаго. За то на лицѣ мистрисъ Гибсонъ виднѣлись явные слѣды слезъ, и она привѣтствовала Молли блѣдной, печальной улыбкой. Цинція продолжала работать, точно не замѣтивъ, какъ отворилась дверь, и не слыша ни шаговъ Молли, ни шелеста ея платья. Молли взяла книгу; но не съ цѣлью читать ее, а только для того, чтобъ имѣть предлогъ къ молчанію.
Трудно опредѣлить, какъ долго онѣ такимъ образомъ сидѣли. Молли начало казаться, что надъ ними тяготѣетъ какое-то очарованіе, которое не допускаетъ ихъ прервать водворившееся въ комнатѣ безмолвіе. Наконецъ, Цинція заговорила; но голосъ ея порвался на первомъ словѣ, и ей пришлось съизнова начать свою фразу.
-- Объявляю вамъ обѣимъ, что отнынѣ все кончено между мной и Роджеромъ Гамлеемъ.
Книга выпала изъ рукъ Молли на ея колѣни. Широко раскрывъ глаза и тяжело переводя дыханіе, она старалась вникнуть въ смыслъ словъ Цинціи. Мистрисъ Гибсонъ отвѣчала на замѣчаніе дочери съ оттѣнкомъ раздражительности въ голосѣ, точно ей нанесли жестокое оскорбленіе.
-- Такая рѣшимость съ твоей стороны была бы мнѣ вполнѣ понятна, еслибъ она явилась у тебя мѣсяца три тому назадъ, во время твоего пребыванія въ Лондонѣ. Но теперь это чисто безуміе, Цинція, и ты, вѣрно, сама не думаешь того, что говоришь.
Цинція не отвѣчала, но вся фигура ея выражала твердую рѣшимость, которая не измѣнила ей даже при трогательномъ возгласѣ Молли:
-- Цинція! подумайте о немъ! Это разобьетъ его сердце!
-- Не бойтесь, отвѣчала Цинція: -- сердце его останется цѣло; по и въ противномъ случаѣ я не могла бы поступить иначе.