-- Милая леди Гарріета! Вы забыли Цинцію! Подумайте только, какое удовольствіе доставила бы ей возможность оказать вамъ услугу!
-- Въ самомъ дѣлѣ? Въ такомъ случаѣ я поспѣшу доставить ей въ изобиліи этого удовольствія; только помните, вся отвѣтственность въ моей навязчивости падетъ на вашу голову. Ей придется выслать мнѣ кромѣ бисера еще и шерсти. Какая необыкновенная доброта съ моей стороны доставлять ближнему такъ много удовольствія! Однако, серьёзно, вы думаете, что я, дѣйствительно, могу написать ей и обратиться къ ней съ просьбой исполнить мои порученія? Ни Агнесы, ни Мери въ настоящую минуту нѣтъ въ Лондонѣ и...
-- Она будетъ въ восторгѣ! воскликнула мистрисъ Гибсонъ, мгновенно сообразившая, какой оттѣнокъ аристократизма броситъ на Цинцію, если она во время пребыванія своего у мистера Киркпатрика удостоится чести получить письмо отъ леди Гарріеты. Она дала адресъ, которымъ леди Гарріета незамедлила воспользоваться. Первая половина ея письма была наполнена извиненіями и порученіями, а затѣмъ, нисколько не сомнѣваясь въ томъ, что Цинціи было извѣстно, въ какомъ положеніи находилась Молли, она продолжала:
-- Я сегодня утромъ видѣла Молли. Меня два раза къ ней совсѣмъ не допустили, такъ-какъ она была слишкомъ больна, чтобъ принять меня. Желала бы я замѣтить въ ней хоть малѣйшую перемѣну къ лучшему, но всякій разъ, какъ я ее вижу, я нахожу ее все слабѣе и слабѣе. Мистеръ Гибсонъ, повидимому, сильно тревожится и считаетъ ея положеніе весьма серьёзнымъ.
День спустя послѣ отправленія этого письма, Цинція входила въ гостиную своей матери такъ спокойно, какъ будто она оставила ее всего за часъ передъ тѣмъ. Мистрисъ Гибсонъ воображала себѣ, что занимается чтеніемъ, но въ сущности сладко дремала, угнѣздившись въ уголку дивана. Большую часть утра она провела въ комнатѣ Молли, а теперь, послѣ своего завтрака и ранняго обѣда больной, она считала себя вправѣ предаться отдохновенію. При входѣ Цинціи, она проснулась.
-- Цинція! Голубушка моя, откуда это ты вдругъ явилась? Къ чему ты пріѣхала? О, мои бѣдные нервы! А еслибы ты знала, какъ бьется у меня сердце; впрочемъ, это неудивительно, послѣ всѣхъ заботъ, какія въ послѣднее время выпали на мою долю. Ну, скажи на милость, зачѣмъ ты только возвратилась?
-- Именно вслѣдствіе этихъ заботъ, о которыхъ вы только что упомянули, мама. Я и не подозрѣвала, вы ни разу мнѣ не писали, что Молли серьёзно больна.
-- Еще бы я стала объ этомъ писать! Извини, мои милая, но ты говоришь чистый вздоръ. Молли просто-на-просто страдаетъ нервами, такъ сказалъ самъ мистеръ Гибсонъ. У нея открылась нервная горячка, а ты сама знаешь, что нервы существуютъ только въ воображеніи; къ тому же, ей теперь гораздо лучше. Какая жалость, что ты уѣхала отъ дяди! Кто тебѣ разсказалъ о болѣзни Молли?
-- Леди Гарріета. Она мнѣ писала о какой-то шерсти...
-- Знаю, знаю! Но тебѣ, кажется, извѣстна привычка леди Гарріеты все преувеличивать. Конечно, мнѣ немало труда стоило ухаживать за Молли и, въ концѣ концовъ, можетъ быть, къ лучшему, что ты пріѣхала. А теперь пойдемъ внизъ, въ столовую. Ты чего нибудь закусишь и передашь мнѣ всѣ лондонскія новости. Только не ходи въ свою комнату пока: Молли такъ чувствительна къ малѣйшему шуму!