РОРИКО. Я?.. Право, мнѣ трудно въ точности сказать... И наконецъ, я ошибаюсь; можетъ быть, я никогда ее не видѣлъ.
КАРЛЪ. Послушай, Рорико: когда мой взоръ, уже уставшій -- я слишкомъ много глядѣлъ вотъ этими двумя глазами, что съ юности и до сихъ поръ безъ отдыха служили мнѣ, и ночью, когда другіе спали, а я свѣтъ снова зажигалъ... Что я хотѣлъ сказать? Ахъ да: когда мой взоръ встрѣчаетъ такую, какъ у этой дѣвочки, головку, ему отрадно: онъ таетъ, молодѣетъ, блуждая по свѣтлой нивѣ, и сердце старое въ груди мнѣ молодитъ. Ты понимаешь это?
РОРИКО. Почти что понимаю, государь.
КАРЛЪ. Почти? Ну хорошо, съ меня довольно,-- пускай почти!.. Нѣтъ, Рорико, пойми меня вполнѣ. Вѣдь для того тебя приблизилъ я къ себѣ. Золото волосъ на головѣ ребенка... Сѣть невинности изъ нитей золотыхъ, тончайшихъ... Не чудо ль это?
РОРИКО. Она прекрасна,-- я не отрицаю. Но...
КАРЛЪ. Тотъ колпака дурацкаго достоинъ, кто равнодушенъ, какъ вотъ канцлеръ Эркамбальдъ, при видѣ красоты и юности и, ротъ раскрывъ, слюною брызжетъ, ругаясь и ворча! Вѣдь это, я думаю, хотѣлъ сказать ты? Отъ подобной разслабленности старческой храни меня Господь! Что новаго?
РОРИКО. Приходили ко мнѣ старѣйшины евреевъ: они хотятъ построить синагогу, и Эркамбальдъ все медлитъ дать отвѣтъ о мѣстѣ для постройки.
КАРЛЪ. Какъ поживаетъ твоя красотка?
РОРИКО (испуганно). Кто? Господи помилуй! Ни о какой красоткѣ я не знаю.
КАРЛЪ. Ни о какой? Ты ничего не знаешь объ Эсѳири, вѣтрогонъ?