(Она въ эту минуту словила ящерицу и видимо всецѣло ею поглощена)
КАРЛЪ. Плохо пришлось тебѣ бы, Герзуинда, когда бы думалъ я какъ ты. Но обрати свой взглядъ и на меня: сегодня въ третій разъ меня ты видишь. Подумай, вспомни! Я тотъ старикъ со взоромъ утопающаго, который тебѣ свободу далъ. Ты видишь: дышитъ онъ, не утонулъ и снова на твоемъ пути стоитъ. Быть можетъ, взглядъ его сегодня не будетъ тягостенъ тебѣ; быть можетъ, сильная рука теперь тебѣ нужнѣе, чѣмъ тогда -- теперь, когда узнала ты свободу?
ГЕРЗУИНДА. Помолчи! Ты видишь, какую ящерицу я прелестную поймала!
КАРЛЪ. Вижу. Но слушай, Герзуинда: не привыкъ стоящій предъ тобою съ глухими говорить, и не совѣтую тебѣ глухою притворяться. Я предъ тобой виновенъ. Прихоти послушный толкнулъ тебя я въ пропасть, хотя и зналъ, что гибель и позоръ грозятъ тебѣ на днѣ, что копошатся гады тамъ. Я тебя толкнулъ, и собственной рукою спасу тебя изъ глубины паденія и горя. Ты поняла меня?
ГЕРЗУИНДА (со смѣхомъ). Колонной Ирмина клянусь, что нѣтъ.
КАРЛЪ. Какая дерзость! Языческое племя, къ которому принадлежишь и ты съ твоимъ безумьемъ, хотя обречено на мракъ, все жъ, чистоту блюдя, одно лишь знаетъ для тебя и всѣхъ тебѣ подобныхъ: веревку! Когда себя не соблюдаетъ дѣва, даютъ ей выборъ: иль самое себя веревкой задушить, или чтобъ женщины кнутами гнали ее по городу изъ дома въ домъ, пока, не вынеся позора, не умретъ она.
ГЕРЗУИНДА. (съ некрасивой рѣзкостью). А сами тоже самое съ мужьями дѣлаютъ, за что казнятъ другихъ, волчицы злыя! Имъ слаще кровь проливать, чѣмъ страстью любовной упиваться!
КАРЛЪ. Чьи слова ты повторяешь, Герзуинда?
ГЕРЗУИНДА (удивленно). На твоемъ вѣдь языкѣ я говорю.
КАРЛЪ. Но мысли чьи?