ГЕРЗУИНДА. Кто мнѣ сказалъ, что женщины собаки, и что онѣ безмозглы? Это знаетъ и самый глупый изъ мужчинъ.
КАРЛЪ. Кто ты, Герзуинда? Глаза мои ушамъ не вѣрятъ, а уши глазамъ не могутъ довѣрять. Глаза мнѣ говорятъ, что ты ребенокъ и рада будешь куклѣ. Но уши думаютъ иное: женщина она, мнѣ говорятъ они,-- и тяжесть женской доли извѣдала она до дна. Скажи, повѣрить ли ушамъ, иль взору?
ГЕРЗУИНДА (смѣясь). Подари мнѣ куколку! Пожалуйста. Но все жъ не думай, что молодыхъ пятнадцать лѣтъ подобны днямъ пятнадцати слѣпыхъ котятъ.
КАРЛЪ. Что жъ предпринять? Я вижу, правда, что поступаешь ты не слѣпо и не вѣтренно; ты смѣло и съ рѣшимостью упорной идешь на зло. Правъ, быть можетъ, Эркамбалъдъ. Быть можетъ, правда, что въ тебя вселился демонъ, и живетъ въ дворцѣ, слоновой костью изукрашенномъ и золотомъ, въ дворцѣ, что Герзуиндою зовется, изгнавъ оттуда Бога. Но, слушая тебя, не понимаю, почему въ столь чистомъ и красивомъ домѣ не живетъ прекрасная душа, почему въ немъ зло и ужасы таятся?
ГЕРЗУИНДА. Странно. Вы всѣ, мужчины, таковы. Всякій, кто бралъ меня, мнѣ тоже говорилъ, что ты,-- и обвинялъ меня за то, что я ему давала. (Внезапно обвивая ему шею руками) Не будь строптивъ, старикъ.
КАРЛЪ (не двигаясь). Будь я Рорико, графъ Мэнскій, я бъ оттолкнулъ тебя; но я король, я Карлъ -- и слѣдовать его примѣру не могу.
ГЕРЗУИНДА (стоя на подножьи статуи и все еще не снимая рукъ съ шеи Карла). Вы всѣ напрасно тратите такъ много словъ! Молчите, и съ благодарностью, безъ словъ, берите то, что вамъ даютъ.
КАРЛЪ. Молчи, дитя грѣха, прижитое святой, во снѣ сатиромъ оскверненной! Уйди. Уйди изъ жалости! Стынетъ разумъ, блѣднѣетъ власти сила передъ тобой, передъ улыбкой тонкихъ устъ. Что мнѣ мѣшаетъ пальцами, вотъ такъ, нажать на шею бѣлую -- чтобы не стало твоей недоброй силы, саламандра, и чтобъ въ моихъ рукахъ осталась чистая и благостная плоть, не искаженная душой бѣсовской?
(Въ страстной борьбѣ съ самимъ собой отталкиваетъ въ изнеможеніи Герауинду)
ГЕРЗУИНДА. Ай, ай! мнѣ больно!