(Отвернувъ отъ нея лицо, Карлъ тяжело переводитъ дыханіе, стараясь успокоиться. Герзуинда отходитъ отъ него, слѣдитъ за нимъ исподлобья и третъ руки. Вскорѣ Карлъ снова начинаетъ)
КАРЛЪ. Когда безплодны наставленья, приходится прибѣгнуть къ власти,-- отеческой, но непреклонной. Не постигнетъ кара тебя,-- тебѣ я волю словомъ королевскимъ далъ все, хотя бъ и самое безстыдное, свершать. Но не было согласья моего зло надъ тобой творить другимъ: будетъ теперь работа сыщикамъ моимъ, и будетъ палачамъ кого на воздухъ вздернуть! Скорѣе назови мнѣ имена. Скорѣй! Вотъ грифель; вотъ дощечки изъ воска свѣжаго. Напиши скорѣе имена гулякъ распутныхъ, дерзнувшихъ подъ сѣнью моихъ соборовъ палатинскихъ безстыдно согрѣшить съ тобой. Скажи мнѣ, Герзуинда, имена, и я ихъ твердою рукою въ воскъ впишу, и къ каждому прибавлю: смерть, смерть, смерть!
ГЕРЗУИНДА (внѣ себя, но твердо, несмотря на свой ужасъ). Нѣтъ, не сдѣлаешь ты этого. Нѣтъ! Не сдѣлаешь. Не назову тебѣ я никого, кто исполнялъ мою лишь волю.
КАРЛЪ. Такъ имя Рорико впишу я, графа Мэнскаго.
ГЕРЗУИНДА (спокойно). Впиши его. Жалѣть не стану, когда слѣпой ударъ сразитъ слѣпого.
КАРЛЪ. Ну, хорошо. Когда спущу я свору, сама она сумѣетъ дичь выслѣдить. Если не хочешь всѣхъ назвать, то назови мнѣ одного, кто былъ тебѣ дороже всѣхъ.
ГЕРЗУИНДА. Зачѣмъ? Чтобъ на крестѣ его ты распялъ?
КАРЛЪ. Съ тобою повѣнчать -- ужель такое наказанье?
ГЕРЗУИНДА (быстро, испуганно). Нѣтъ, не хочу я вмѣсто всѣхъ лишь одного!
КАРЛЪ (съ облегченіемъ). Ну, значитъ, ты не знаешь, Герзуинда, ни многихъ, ни даже одного. Теперь впервые на мѣстѣ кажется мнѣ легкій пушокъ твой на вискахъ. Наконецъ разсѣялись слегка туманы злые съ бѣдной твоей души, (все болѣе величественно и отечески). Не проникъ еще ко мнѣ твой взоръ изъ глубины. Еще душа твоя едва проснулась, и въ полусвѣтѣ ты ощупью идешь. Пусть возсіяетъ свободно лучъ грядущей юности твоей во всей красѣ и ясности; тогда, въ прозрачномъ сіяньи утреннемъ, весна твоя распустится. Имѣй терпѣнье, Герзуинда. Кто ждать не хочетъ, пока на виноградной лозѣ нальются грозди, тотъ кислое вино лишь вкуситъ. Повѣрь мнѣ, ты сама не знаешь кто ты -- кто я: я жъ знаю и тебя и самого себя. Знаю, и все-жъ -- подумай только! -- все-жъ руку помощи не отвращаю отъ тебя. Ты спросишь, почему? Магистръ Алькуинъ считаетъ муравьевъ достойными раздумья долгаго и бережно несетъ ихъ на соломинкѣ издалека домой. Вотъ такъ и я. Страшусь я, что ли? Страшны мнѣ муравьи? Ногой ступалъ я на цѣлыя селенья муравьевъ. Всѣхъ родичей твоихъ, весь твой народъ осилилъ я. Такъ не спасаться жъ бѣгствомъ мнѣ отъ тебя. Послушай, Герзуинда: считай своимъ помѣстье это. Здѣсь, въ саду, ты, отъ земли оторванная, снова корни пустишь. Здѣсь медленно расти ты будешь, здѣсь расцвѣтешь, созрѣешь на попеченьи у садовниковъ искусныхъ. Здѣсь, подъ защитой стѣнъ твоихъ, живи привольно. Будь госпожей; прислужницы тебя въ убранства пышныя одѣнутъ, носить ты будешь золото. И всякое веселье по твоему приказу здѣсь устроятъ. Одно лишь...