ГЕРЗУИНДА (рѣшительно). Нѣтъ!
СЕСТРА УПРАВ. Забыла ты его лицо?
ГЕРЗУИНДА. Я вижу его передъ собою неустанно.
СЕСТРА УПРАВ. И все-жъ не хочешь его назвать, признать не хочешь, когда онъ явится -- хотя изъ-за него ты заболѣла и такъ слаба. Несчастья твоего вѣдь онъ причина.
ГЕРЗУИНДА. Я не несчастна! Будь я несчастна -- повторяю, неправда это! -- тогда, конечно, его назвала бъ я. Согрѣй мнѣ руки! Согрѣй меня!
(Тревожно глядя ей въ лицо, сестра закутываетъ ей руки толстымъ платкомъ. Тихо входитъ настоятельница, за нею Рорико, не снявшій верхнюю одежду, въ которой пришелъ съ улицы)
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Нельзя, графъ Рорико. Самъ на нее взгляни. Вотъ видишь -- безпомощна она и, какъ младенецъ, нуждается въ уходѣ. Не выдержитъ она и день въ пути.
РОРИКО. И все же нужно увезти ее. Не терпитъ время, мать почтенная. Я слишкомъ смѣло и самовольно поступилъ. Въ то утро злополучное, когда свершилась ея судьба, когда великій Карлъ, прихотью пресытившись, хватившей на краткій день осенній, выбросилъ ее какъ мошку мертвую -- въ то утро, правда, иначе я поступить не могъ, какъ поступилъ.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. И ты былъ правъ, графъ Рорико, что вспомнилъ о королевскомъ словѣ, на бумагѣ закрѣпленномъ, что мы хранимъ въ монастырѣ. Ты поступилъ, какъ рыцарь благородный, когда привелъ обратно заблудшую овечку къ намъ. Простится властелину, когда забудетъ свое онъ слово -- слишкомъ много заботъ великихъ у него. Можетъ и ребенокъ забыть про обѣщанье, данное ему: забывчивы и пользы своей не знаютъ дѣти. Но если тотъ, кому опека надъ ребенкомъ ввѣрена, забудетъ -- достоинъ онъ Господней кары.
РОРИКО. Какъ гласитъ бумага, которую храните вы?