-- Конечно. Почему вы спрашиваете это?
Рука священника дрожала.
-- Это вашъ почеркъ?-- повторялъ Паоло, испуганно глядя въ лицо Эраста.
Совѣтникъ не понималъ, что дѣлается съ Паоло. Блѣдный юноша немного оправился.
-- Я самъ запишу, что намъ нужно,-- сказалъ онъ и въ сильномъ волненіи вышелъ изъ комнаты.
Покачивая головой, Эрастъ посмотрѣлъ вслѣдъ странному человѣку; онъ ожидалъ, что Паоло будетъ радъ привезеннымъ для бѣдныхъ предметамъ.
На дворѣ молодой священникъ развернулъ дрожащими рунами письмо совѣтника и еще разъ внимательно осмотрѣлъ.
-- Нѣтъ сомнѣнія,-- шепталъ онъ,-- это тотъ самый почеркъ, которому заставлялъ меня подражать Пигаветта, а г. Адамъ, къ которому относилась записка, не иной кто, какъ еретикъ Адамъ Нейсеръ. Но, вѣдь, онъ на моихъ глазахъ бросилъ записку въ окно. Неужели это та же?
Съ выраженіемъ отчаянія Паоло прислонился лицомъ къ круглому монастырскому окну, мрачно глядя впередъ.
Снова жалитъ змѣй раскаянія, на минуту уснувшій! Снова затягивается старая цѣпь! Долженъ ли онъ предупредить Эраста? Онъ углубился въ мрачныя размышленія, но не приходилъ ни къ какому рѣшенію. Наконецъ, онъ встряхнулся. Съ сегодняшняго дня онъ будетъ думать о несчастій; случится завтра новое, то и тогда еще не поздно. "Божеское милосердіе не дастъ взойти каждому ядовитому сѣмени, легкомысленно посѣянному нашею рукой, и здѣсь вокругъ меня такъ много горя, что я могу сдѣлать добро столькимъ же людямъ, сколькимъ я надѣлалъ зла".