"Значитъ, и днемъ, и ночью за Мной будутъ слѣдить!-- думалъ онъ.-- Г. Гартманъ можетъ успокоиться: я не имѣю привычки говорить во снѣ. Но Богъ знаетъ, какихъ свидѣтелей нашли они. Поддѣльными письмами, мнѣ кажется, дѣло не кончится. Для этихъ господъ выгоднѣе, если я и словесно выскажусь за турецкую вѣру. Если это такъ, то и въ исторіи страданій сказано: "ибо многіе лжесвидѣтельствовали на Него, но свидѣтельства сіи не были достаточны".
Снова послышались шаги: ведутъ его товарища. Эрастъ отвернулся къ окну; онъ ни одного слова не произнесетъ съ этимъ человѣкомъ, приведеннымъ слѣдить за нимъ, а церковнымъ совѣтникамъ труднѣе будетъ исказить его слова, если онъ ни одного не произнесетъ.
-- Здѣсь!-- сказалъ сторожъ новому арестанту и дверь громко захлопнулась.
Въ ту же минуту Эрастъ почувствовалъ, что его обнимаютъ двѣ нѣжныя ручки.
-- Отецъ, милый отецъ!-- раздается надъ его ухомъ ангельскій голосокъ.
Онъ оборачивается; передъ нимъ Лидія. Онъ поднимаетъ руку, чтобы обнять ее, но вдругъ отступаетъ.
-- Что дѣлала ты на Хольтерманѣ?-- спросилъ онъ строгимъ голосомъ.
Она прямо взглянула въ его строгое лицо.
-- Отецъ, я ничего дурнаго не хотѣла и ничего не сдѣлала. Я пошла туда по письму итальянскаго священника, котораго ты знаешь, но никого не нашла тамъ, кромѣ продавщицы зелени; она разсердилась на меня за то, что я помѣшала ея колдовству, и выпустила на меня трехъ бѣсовъ, преслѣдовавшихъ меня до тѣхъ поръ, пока я не провалилась въ языческій подвалъ. Тамъ нашелъ меня отецъ Вернеръ и принесъ домой со сломанною ногой.
Еще ни разу, въ жизни ясные, свѣтлые глаза дочери не доставляли Эрасту такого утѣшенія, какъ въ эту минуту. Не нужно было словъ; въ этомъ дѣтски-невинномъ взглядѣ можно было прочесть, что она еще не понимала, что могла она сдѣлать дурнаго. Успокоенный Эрастъ привлекъ ее къ своему сердцу.