-- А братъ вашъ въ душѣ тоже еще католикъ?
-- Кто сказалъ это?
-- Когда вы придете къ нему, то передайте ему поклонъ отъ баптиста Вернера, и скажете вашему брату, что если бы онъ хорошо подумалъ о значеніи человѣческой рѣчи, то не сталъ бы говорить о вещахъ, чуждыхъ его сердцу... Нѣтъ, онъ недолго выдержитъ... Такъ говоритъ баптистъ, и говоритъ потому, что твердо знаетъ и вѣритъ! Никто не можетъ отступить отъ истины, не погубивши души своей... Скажите ему, если онъ хочетъ такъ же сладко ѣсть, какъ ѣлъ до сихъ поръ, то пусть и остается тамъ, гдѣ онъ теперь. Если же ему дорогъ миръ души его, то пусть идетъ къ баптисту Вернеру... и тотъ дастъ ему тотъ камень, на которомъ самъ Господь начерталъ Свое имя, никому невѣдомое, кромѣ дающаго и получающаго...
Старикъ выпрямился, его глаза блестѣли; странно шутящій передъ этимъ крестьянинъ исчезъ, а передъ молодымъ итальянцемъ стоялъ пророкъ въ тиковомъ балахонѣ.
-- Будьте здоровы,-- сказалъ онъ сухо.
-- Благодарю васъ, отецъ.
-- Не стоитъ. Вотъ ваша дорога. Но идите не черезъ главныя ворота, а вдоль стѣны; въ угольной башнѣ есть дверь, въ которой прилегаетъ квартира капеллана. Онъ не можетъ жить внутри съ барышнями, а еще лучше было бы, если бы онъ совсѣмъ не жилъ тутъ. Нельзя такъ близко другъ въ другу класть огонь и сѣру. У васъ все такъ извращено, какъ будто-бы самъ чортъ былъ вашимъ суперинтендентомъ.
Съ этими словами старикъ быстро удалился. Феликсъ долго смотрѣлъ ему вслѣдъ.
-- Здѣсь дѣла идутъ хуже, чѣмъ я воображалъ, -- сказалъ онъ.-- Я бѣжалъ изъ Венеціи, такъ какъ не въ силахъ былъ видѣть неистовства святой инквизиціи. До сихъ поръ не могу я забыть, какъ двухъ несчастныхъ, измученныхъ пыткой, привели къ Лидо и заставили стать на доску между двумя гондолами. Потомъ выѣхали въ лагуны, одинъ гребецъ началъ правитъ влѣво, другой вправо, доска упала и несчастные исчезли въ мутныхъ водахъ. Ужасно! Но, все-таки, во что бы ни стало надо спасти мою милую Италію отъ тѣхъ безобразій, которыя дѣлаются здѣсь!... Святыя церкви осквернены, неоцѣнимыя сокровища искусствъ уничтожены варварскими руками, алтари разрушены, куполы испорчены и оржны разбиты. Ни месса Палестрины, ни Miserere недоступны этимъ несчастнымъ людямъ, ни одно произведеніе великихъ художниковъ не трогаетъ ихъ черствыхъ сердецъ! За то ихъ богословы ссорятся и спорятъ о томъ, какъ должно понять сокрытое отъ насъ въ таинствѣ, какъ будто таинство не заключается именно въ томъ, что сущность его недоступна нашему пониманію. Я могу все вынести: фальшивую музыку, плохія картины, статуи Бадинелли, но когда я слышу болтовню этихъ еретиковъ, мнѣ приходитъ въ голову, что нужно бы выстроить больницу такой же величины, какъ вавилонская башня, всѣхъ ихъ запрятать туда и держать до тѣхъ поръ, пока они отъ отвращенія другъ въ другу не выздоровѣютъ.
Предаваясь такимъ думамъ, молодой человѣкъ шелъ по указанной дорогѣ. Около калитки угольной башни монастырской стѣны веселые крики свѣжихъ дѣтскихъ голосовъ заставили его очнуться.