Художникъ удалился, глубоко оскорбленный въ своихъ братскихъ чувствахъ и разочарованный въ ожиданіяхъ, возлагавшихся имъ на свиданіе съ Паоло. Священникъ проводилъ брата грустнымъ взоромъ, сѣлъ на одинъ изъ камней въ концѣ улицы и заглядѣлся на темную воду рѣки, въ которой отражались ели Кенигштулла. Тихое журчаніе рѣки напомнило ему мрачныя волны канала, много лѣтъ сряду докучавшія его взору въ Венеціи; вспомнилось ему то печальное утро, когда изъ вѣчно зеленыхъ садовъ Кіайи и изъ цвѣтущихъ апельсинныхъ рощъ Неаполя онъ вдругъ очутился въ мрачныхъ и сырыхъ переходахъ іезуитской коллегіи. Вмѣсто вида на Неаполитанскій заливъ, сверкавшій всѣми переливами опала и смарагда, онъ съ отвращеніемъ видѣлъ передъ собой темную пѣну лагуны. Глазъ, привыкшій любоваться широкимъ просторомъ моря, зубчатыми скалами острова Капри и отдыхать на величавыхъ очертаніяхъ Везувія, упирался тутъ въ голую сплошную стѣну, по ту сторону грязнаго рва. Тамъ на родинѣ онъ въ часы отдыха игралъ! въ саду съ сестрой подъ любящими взорами матери, тутъ его, окружала полсотня мальчиковъ, такихъ же запуганныхъ и блѣдныхъ, какъ и онъ; во время рекреацій ихъ высылали гулять: въ длинный мрачный корридоръ, а вечеромъ водили на Лидо подъ присмотромъ учителя, причемъ онъ долженъ былъ идти въ концѣ длиннаго ряда товарищей, не смѣя глазъ поднять на развертывавшіяся передъ нимъ красоты величественнаго города. Онъ плавалъ цѣлыя ночи напролетъ, а дни проводилъ въ безплодной тоскѣ по родинѣ.

Лишь въ молитвѣ находилъ онъ отраду, такъ какъ ему сказали, что молитвою онъ можетъ освободить души матери и сестры отъ вѣчной муки. Скоро онъ сообразилъ, однако, что во время уроковъ скорѣе другихъ понимаетъ учителя, а выученное отвѣчаетъ яснѣе и тверже товарищей. Сами учителя безпрерывно повторяли, что Паоло Лауренцано лучшій ученикъ. Сначала это примирило его немного съ новою жизнью. Какъ горчичное сѣмя въ Евангеліи, запалъ зародышъ самолюбія въ сердце ребенка, и маленькое зернышко вырасло въ большое дерево, въ которомъ гнѣздились опасныя страсти. Оторванный отъ всего, что было дорого его дѣтскому сердцу, онъ не зналъ иного счастія, какъ ученье и похвалу учителя. Всѣ его стремленія, всѣ мысли сосредоточивались на урокахъ. Въ то время, какъ другія дѣти играли въ мячъ на дворѣ коллегіи или на билліардѣ, въ любимую игру святаго Игнатія, или же въ домино, причемъ обычною ставкой было прочтеніе "Отче нашъ" и Ave Maria проигравшимъ за выигравшаго,-- въ это время онъ безъ разгиба сидѣлъ надъ своими книгами и тетрадями. Имъ руководило только желаніе превзойти другихъ и между лучшими учениками быть лучшимъ. Оспаривающій у него первенство становился его заклятымъ врагомъ. Еще дома онъ отличался ораторскими способностями, а занятія въ іезуитской школѣ были, главнымъ образомъ, направлены къ развитію краснорѣчія и діалектики. Здѣсь обучали тому, чѣмъ можно блеснуть и поразить въ необразованной средѣ: латинской декламаціи, діалектикѣ, поэтикѣ, классической драмѣ, философіи софистовъ и напыщенной риторикѣ. Во всемъ этомъ Паоло не имѣлъ соперниковъ. Когда въ публичныхъ состязаніяхъ, часто устраиваемыхъ въ интересахъ коллегіи, Паоло въ своей латинской рѣчи съ увлеченіемъ истаго неаполитанца нападалъ на слабѣйшаго противника, когда онъ декламировалъ своимъ мягкимъ звучнымъ голосомъ тирады изъ Виргилія и Лукана, когда онъ съ каѳедры произносилъ высокопарныя рѣчи, обращаясь въ знатному обществу, которое съ живостью, свойственною каждому итальянскому собранію, шумно выражало одобреніе всякому остроумному сопоставленію, апплодировало всякому ѣдкому заключенію, бурно восхищалось всякою мальчишескою галиматьей,-- тогда Паоло казалось, что онъ необыкновенный человѣкъ, и его гордой походкѣ могъ бы позавидовать любой римскій тріумфаторъ. Такимъ образомъ, воспитаніе святыхъ отцовъ развило въ богато одаренномъ мальчикѣ непомѣрное честолюбіе, которое бушевало въ немъ и не давало ему ни минуты покоя. Онъ стремился постоянно пріобрѣтать все новыя и новыя познанія и превзойти всѣхъ; только тогда онъ былъ счастливъ, когда сознавалъ, что съ каждымъ днемъ увеличивается пр о пасть между нимъ и его товарищами, когда не оставалось мѣста даже для отдаленнаго сравненія между нимъ и его сверстниками. Главною цѣлью ордена было воспитаніе честолюбивыхъ юношей и направленіе къ преобладанію надъ сонливою посредственностью воспитанниковъ другихъ школъ, и эта цѣль была блистательно достигнута въ лицѣ Паоло. Его можно было назвать примѣрнымъ воспитанникомъ заведенія. Съ одной стороны, доведенное до безумія самолюбіе талантливаго юноши, съ другой -- рабское подчиненіе его воли,-- таковы были плоды іезуитскаго воспитанія. Отцы ордена основали воспитаніе учениковъ на психологически вѣрномъ соображеніи, что ничто не подчиняетъ такъ безусловно человѣка, какъ сознаніе, что начальство знаетъ все его прошлое, всѣ проступки, сокровенныя влеченія и пороки и насквозь видитъ всѣ его помыслы и слабости. По заведенному обычаю, отъ Паоло, при поступленіи въ коллегію, потребовали откровенной исповѣди, въ которой онъ долженъ былъ выставить и свои недостатки, и достоинства. Дѣтскою рукой вписалъ онъ свои пороки и при своей пылкой южной фантазіи и нравственномъ возбужденіи послѣ смерти сестры и любимой матери задумчивый мальчикъ изобразилъ себя настоящимъ чудовищемъ. Ректоръ похвалилъ его правдивость и строгость къ самому себѣ и назначилъ* ему духовника и нравственнаго руководителя между учителями заведенія. Отъ своихъ товарищей Паоло узналъ, что соблюдается тайна исповѣди не въ стѣнахъ коллегіи и на.основаніи ея положеній духовникъ обязанъ передавать свои свѣдѣнія ректору. Несмотря на это, онъ вынужденъ былъ давать ежедневный отчетъ въ своихъ поступкахъ, мысляхъ и расположеніи духа, такъ какъ надъ воспитанниками былъ организованъ постоянный присмотръ, не скрываютъ ли они чего-нибудь. Къ каждому изъ нихъ былъ приставленъ особый шпіонъ, который долженъ былъ наблюдать, исправлять и доносить о немъ. Въ отношеніяхъ мальчиковъ между собою эта система была тѣмъ пагубнѣе, что обвиненный товарищъ всегда могъ избѣжать наказанія, уличивъ своего обвинителя въ подобномъ же преступленіи, а въ противномъ случаѣ, онъ получалъ наказаніе отъ болѣе сильнаго товарища, "брата исправителя". Подъ такимъ неусыпнымъ надзоромъ выросъ Паоло Лауренцано и привыкъ самъ подсматривать за другими. Разговаривая, онъ, въ то же время, не переставалъ слушать, что говоритъ сосѣдъ, и ни подъ какимъ видомъ не смѣлъ умолчать о томъ, что узнавалъ. Начальство достигло такого шпіонства между воспитанниками, что большаго нельзя было и желать. Однимъ ухомъ выслушивая исповѣди и самообвиненія учениковъ, другимъ доносы и наушничанья ихъ товарищей, оно видѣло насквозь характеръ каждаго.

Дома Паоло отличался открытымъ, честнымъ характеромъ, но въ пылу честолюбія, которое посѣяли въ немъ учителя, заглохли въ немъ добрые начатки. Онъ усердно подглядывалъ, подслушивалъ, доносилъ и, если ему удавалось ловкими доносами посадить соперника на злополучную скамью или въ позорный уголъ, онъ испытывалъ величайшее удовольствіе. Товарищи заискивали въ немъ, и данное ему прозвище Accusativus доказываетъ, съ какою смѣсью страха и недоброжелательства смотрѣли на него въ коллегіи. Только впослѣдствіи понялъ молодой человѣкъ, что каждымъ самообвиненіемъ онъ налагалъ на себя новыя цѣпи, приковывавшія его въ обществу іезуитовъ. На основаніи этихъ самообвиненій ректоръ доставлялъ свѣдѣнія провинціалу ордена, и съ этими постоянно дополняемыми свѣдѣніями воспитанникъ не разставался уже во всю жизнь. Куда бы онъ ни направился, въ Старомъ ли, Новомъ ли Свѣтѣ, онъ не могъ скрыть своего прошлаго. Всюду за нимъ слѣдилъ взоръ ордена, всюду сопровождали его исповѣди, въ которыхъ написаны были всѣ темныя дѣла его, и всюду, безъ перерыва, велась записная книга его поступковъ. Если бы у одного изъ запутанныхъ въ этихъ сѣтяхъ явилось желаніе освободиться, онъ отлично зналъ, что орденъ каждую минуту въ состояніи уничтожить его нравственно. Но Паоло не сразу соображалъ это. Онъ сознавалъ величіе ордена и зналъ, что въ союзѣ съ могущественнымъ обществомъ ему вездѣ открытъ путь къ блистательной дѣятельности. Послѣ полученнаго имъ воспитанія онъ былъ глубоко убѣжденъ въ своемъ превосходствѣ надъ простодушною и ребячески довѣрчивою толпой. Въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ привыкши наблюдать за окружающими и постоянно сознавать, что за нимъ подсматриваютъ, онъ выработалъ въ себѣ самообладаніе, которое защищало его отъ всякихъ нападеній, подобно непроницаемой бронѣ. У него въ привычку обратилось, его второю натурой стало никогда не говорить ни одного слова, могущаго ему повредить, и не пропускать ни одного слова, могущаго выдать ему головой другаго.

Добрые побужденія и интересы были чужды ему. Подъ вліяніемъ всепоглощающаго честолюбія умерли въ его сердцѣ вынесенныя изъ родительскаго дома любовь въ семейству и къ отечеству и дружба къ брату. Свѣжимъ, увлекающимся, добрымъ и хорошенькимъ мальчикомъ поступилъ онъ въ коллегію, а вышелъ оттуда блѣднымъ, честолюбивымъ, раздражительнымъ и до совершенства вышколеннымъ защитникомъ церкви. Ему шелъ двадцатый годъ, когда ректоръ коллегіи объявилъ его воспитаніе оконченнымъ и школа осыпала его всѣми наградами, которыя она могла дать. Понятно, что внутренняго довольства, которымъ обыкновенно сопровождается достиженіе цѣли, этотъ блестяще окончившій курсъ молодой человѣкъ не испытывалъ. Цѣлью жизни его до сихъ поръ было быть primus omnium, и благо было бы ему, если бы та же цѣль осталась навсегда задачей его жизни.

У него не было семьи, которая нуждалась бы въ его способностяхъ. Лишенный родины, онъ выразилъ желаніе сдѣлаться монахомъ и былъ причисленъ въ разрядъ "индифферентныхъ", для которыхъ еще не рѣшено, останутся ли они въ мірѣ, или будутъ посвящены служенію церкви. Занятія въ коллегіи теологіей и философіей продолжались, прерываясь занятіями въ госпиталѣ Венеціи, паломничествами всею коллегіей въ ближайшимъ святымъ мѣстамъ и прошеніями милостыни по городу, противъ чего постоянно возмущалось честолюбіе Паоло и его презрѣніе къ людямъ и жизни. Ректоръ сказалъ ему по прошествіи перваго года испытанія, что онъ можетъ избрать, для своей дѣятельности округъ внѣ коллегіи и что прибывшій изъ Рима генералъ укажетъ ему подходящій.

Тотчасъ же послѣ этого сообщенія Паоло привели въ ораторію коллегіи, гдѣ было собрано все училище; правильными рядами сидѣли воспитанники передъ тою -каѳедрой, съ которой Паоло такъ часто говорилъ юношескими устами старческія рѣчи. Блестящее общество Венеціи тѣснилось на назначенныхъ для публики скамьяхъ, а у стѣнъ стояли мѣщане, дворяне и даже многіе члены высшаго городскаго управленія. У каѳедры многочисленное собраніе высшихъ покровителей и почетныхъ членовъ коллегіи почтительно привѣтствовало прибывшаго изъ Рима генерала, выслушивавшаго съ суровымъ достоинствомъ представителей сената. За ними выступилъ ученикъ и въ звучной латинской одѣ славилъ добродѣтели и доблести генерала. По программѣ за этой рѣчью должна была слѣдовать другая, но всѣ эти формальности быстро прискучили брюзгливому старику: повелительнымъ жестомъ онъ прервалъ рѣчь и самъ взошелъ на каѳедру.

Гордый князь римской церкви, высокій, худой, съ строгими чертами и горящимъ взоромъ, жесткимъ сильнымъ голосомъ началъ проповѣдь на тему: "жатва велика, а жнецовъ мало". Онъ начертилъ картину задачъ церкви въ странѣ вѣрующихъ и еретиковъ, въ Старомъ и Новомъ Свѣтѣ, у турокъ и идолопоклонниковъ. Переходя къ частностямъ, онъ объяснялъ, что посольство въ Малабаръ вслѣдствіе народнаго возстанія потеряло половину недавно посланныхъ миссіонеровъ. Того, кто пожелаетъ замѣнить недостающихъ, ожидаетъ мученическій вѣнецъ и жизнь вѣчная. Потомъ вызвалъ по имени десять воспитанниковъ и спросилъ:

-- Хотите ли вы отправиться въ страну язычниковъ, проповѣдывать Христа, наставлять и умереть?

Десять юношей встали и въ одинъ голосъ отвѣтили:

-- Мы готовы, генералъ!