-- Понимаешь ли ты сладость божественной любви?-- шепталъ онъ.-- Лидія, видишь ли улыбающіяся, нѣжныя губы Спасителя?
Колѣнопреклоненная Лидія чувствуетъ, какъ онъ склоняетъ свое лицо въ ей головѣ, дыханіе ея усиливается и щеки покрываются яркимъ румянцемъ. Какъ будто въ увлеченіи молитвой онъ беретъ ея руки и дѣвушка чувствуетъ, какъ дрожатъ его руки.
-- Неужели ты ничего не видишь?-- шепталъ онъ.
-- Ахъ, куда я ни взгляну, вездѣ вижу устремленные на меня черные глаза.
Смущенная и взволнованная, она поднялась. Тутъ исчезло и его самообладаніе. Страстно привлекъ онъ ее къ себѣ и его горящія, лихорадочныя губы прижались въ ея устамъ. Безсильно лежала она въ его объятіяхъ. Минуты блаженства проходили, какъ секунды. Вдругъ раздался холодный, строгій голосъ.
-- Такъ вотъ каковы ваши экзерциціи, магистръ Лауренцано?-- холодно спросила игуменья, подходя къ нимъ.-- Иди въ свою комнату, Лидія,-- обратилась она къ дрожащей дѣвочкѣ.
Оставшись наединѣ съ магистромъ, она отдернула занавѣсъ съ окна, чтобы угасающій дневной свѣтъ освѣтилъ темный уголъ. Молодой священникъ, погруженный въ думы, сидѣлъ на ближайшей скамьѣ, опустивъ голову на налой. Онъ ни слова не возразилъ игуменьѣ, когда она, разсерженная, обратилась къ нему со словами:
-- Такъ вотъ зачѣмъ вкладываете вы въ душу невинныхъ дѣтей эти мистическія, чувственныя картины и возбуждаете въ нихъ низкую страсть, чтобы довести ихъ до паденія? Стыдно, тысячу разъ повторяю: стыдно. Лучше бы вы употребили силу для достиженія вашихъ низкихъ замысловъ, чѣмъ развращать такимъ образомъ невинныя души.
Стонъ, похожій на стенанія раненаго стрѣлой оленя, коснулся слуха разгнѣванной игуменьи. Она увидала лицо молода то" священника, искаженное судорожными страданіями. Въ сердцѣ ея проснулась жалость къ несчастному молодому человѣку.
-- Я вѣрю, магистръ Паоло,-- сказала она ласковѣе,-- что" вы не имѣли намѣренія сдѣлать то, за чѣмъ я васъ застала, и благодарю святыхъ за то, что они привели меня сюда раньше, чѣмъ случилось большее несчастіе. Вы видите, что выходитъ изъ скоморошества, которое изобрѣлъ самъ врагъ... Пусть садовникъ завтра же унесетъ отсюда картины и вещи обратно въ вашу комнату. Если подобныя экзерциціи должны быть, то я допущу ихъ только въ такомъ видѣ, какъ то позволяютъ правила всякаго порядочнаго монастыря. Вы же возвращайтесь въ Гейдельбергъ, если это возможно безъ вреда вамъ и намъ. Я дорожу доброю славой монастыря во всѣхъ отношеніяхъ и не хочу, чтобы на насъ клеветала Fama publica.