-- Я не позволяю, разъ вы спрашиваете у меня разрѣшенія. Лучше проститесь со мной любезно и скажите, въ которомъ часу начинается вечерня въ дворцовой капеллѣ? Мнѣ бы хотѣлось послушать, какъ проповѣдуетъ мой братъ, такъ какъ онъ сталъ у васъ очень неразговорчивымъ.
-- Магистръ Лауренцано проповѣдуетъ?-- испуганно спросила Клитія, и кровь прилила ей къ сердцу.
-- Да,-- отвѣчалъ Феликсъ, улыбаясь.-- Не знаете ли вы, въ которомъ часу?
-- Въ шесть часовъ начинается вечерня,-- отвѣчала Лидія холодно?-- Желаю благополучно сойти,-- и дрожащими руками она быстро захлопнула окно.
Феликсъ удивленно посмотрѣлъ ей вслѣдъ, потомъ, покачивая головой, разсѣянно началъ спускаться. Клитія побѣжала въ самую дальнюю комнату, какъ бы ища спасенья отъ своихъ собственныхъ мыслей. Она прибирала въ комнатахъ, забывая, куда прятала вещи и снова ища ихъ. Взволнованная и грустная, она опять сѣла за работу. Въ маленькой комнаткѣ стало душно отъ жаркихъ лучей заходящаго солнца. Молодая дѣвушка еще разъ открыла окно. На дворѣ было тихо и Феликсъ приказалъ принять лѣстницы, такъ что она могла быть вполнѣ безопасна отъ непрошеннаго посѣщенія. Съ сильно бьющимся сердцемъ принялась она за работу. Никогда бы не желала она видѣть человѣка, который, будучи связанъ вѣчными обѣтами, все-таки, домогался ея любви. Въ это время изъ дверей замка показались первые богомольцы, направляющіеся къ дворцовой капеллѣ. Зазвонили колокола. Это была единственная церковная музыка, которую допускалъ курфюрстъ съ тѣхъ поръ, какъ даже оргинъ былъ принесенъ въ жертву церковной реформѣ. Съ грустью слушала Клитія гулъ колоколовъ- ей казалось, будто хоронили кого-то,-- ее ли, его ли, она не знала. Когда умолкли колокола и все стихло на огромномъ дворцовомъ дворѣ, ее охватилъ внезапный ужасъ, дыханіе стѣснилось въ юной груди; дѣвушка задыхалась. Вотъ донеслось до нея пѣніе. Точно во снѣ, надѣла она шапочку и накидку, взяла молитвенникъ, и какая-то невидимая сила противъ воли потянула ее въ храмъ Божій, гдѣ проповѣдывалъ недостойный, отвергнутый священникъ. Она стала у двери, въ задніе ряды, надѣясь, что тамъ онъ не замѣтитъ ее своимъ демонскимъ взглядомъ. Чарующіе ли звуки колоколовъ привлекли ее сюда, или псалмы имѣли такую силу, что привели ее къ тому, отъ чьихъ глазъ она скрывается теперь за колонной?... Священникъ взошелъ на каѳедру и прочелъ молитву. Когда Феликсъ черезъ минуту взглянулъ на Клитію, она подвинулась немного съ своего мѣста, чтобы видѣть магистра Паоло прямо передъ собой. Феликсъ разсѣянно и мрачно разсматривалъ высокую капеллу. Неужели это та замѣчательная церковь гейдельбергскаго замка, самая богатая во всѣхъ прирейнскихъ странахъ? Высокіе, готическіе своды покрыты бѣлою краской, картины безжалостно замазаны, но привычному глазу художника онѣ все еще видны и сквозь краску.
Вмѣсто прежнихъ росписныхъ оконъ, вставлены простыя стекла, сквозь которыя раздраженный Феликсъ смотрѣлъ на голубое небо, думая, куда дѣлись тѣ замѣчательныя произведенія живописи на стеклѣ, на которыя старательный художникъ положилъ часть своей жизни? Погибла также и старая гейдельбергская школа пѣнія, имѣвшая прежде собственное помѣщеніе у подошвы Шлосберга. Народъ поетъ хоромъ, безъ толку и нестройно. Окончилось пѣніе, молодой священникъ щрочелъ тихимъ мелодичнымъ голосомъ коротенькій текстъ и граціознымъ движеніемъ отложилъ книгу въ сторону. Ботъ онъ провелъ узкою, бѣлою рукой по блѣднымъ губамъ и началъ проповѣдь. Его мелодичный, серебристый голосъ раздавался въ храмѣ то какъ однообразное, тихое журчаніе ручейка, то какъ грозные раскаты грома, и послѣ самыхъ сильныхъ порывовъ риторическаго урагана рѣчь его принимала тихое, ласкающее выраженіе, трогающее сердца. Этотъ богословскій громъ не производилъ впечатлѣнія на Феликса. Онъ осматривалъ расположеніе зданія, думая, что, вѣроятно, оно совсѣмъ иначе выглядѣло, когда отъ пестрыхъ оконъ разливался матовый свѣтъ и мягкими полутонами падалъ въ глубокія ниши. Только мало-по-малу овладѣлъ онъ собой настолько, чтобы сосредоточить вниманіе на словахъ проповѣдника, говорившаго съ увѣренностью опытнаго оратора и граціей природнаго итальянца.
-- О, какъ грязна земля, когда я взгляну на небо,-- говорилъ онъ словами св. Игнатія.
Яркими красками изобразилъ онъ опасности жизни и безпомощность беззащитнаго сердца, глубокая безнадежность слышалась въ его вкрадчивомъ голосѣ.
-- Нигдѣ нѣтъ поддержки и утѣшенія, даже у насъ, потому что сердце коварно, ожесточенно и невѣрно:, ни у другихъ, потому что они такіе же, какъ и мы, и нигдѣ на свѣтѣ, потому что онъ принадлежитъ не добрымъ, а злымъ людямъ. Такъ гдѣ же убѣжище, гдѣ спасеніе, гдѣ твердая почва, на которой мы можемъ удержаться?-- послѣдовала пауза, возбудившая нетерпѣніе и давшая время каждому понять тоску своего собственнаго измученнаго сердца.
Потомъ ораторъ сдѣлалъ выразительный жестъ рукой, показывающій, что благо такъ близко: "Посмотри: вотъ церковь, она твоя мать, наставница, защита и утѣшеніе во всѣхъ житейскихъ бѣдахъ".