Разсерженный такимъ довѣріемъ, послѣдователь Аристотеля не успѣлъ еще нахмурить высокій лобъ, какъ проворный священникъ уже взбѣжалъ на крыльцо гостиницы и знаками просилъ спокойствія.
-- Г. городскій священникъ хочетъ говорить,-- раздалось со всѣхъ сторонъ.-- Тише, тише! Проповѣдникъ Биллингъ говоритъ.
-- Любезные жители Пфальца! граждане Гейдельберга!-- началъ проповѣдникъ громкимъ голосомъ, между тѣмъ какъ умное лицо его приняло насмѣшливое выраженіе и онъ потиралъ руки, что дѣлалъ всегда, когда говорилъ съ каѳедры.
-- Ишь руки умываетъ, какъ Пилатъ, -- сказалъ баптистъ Вернеръ своимъ сосѣдямъ.
-- Я просилъ вашего вниманія, любезные друзья, чтобы попросить васъ спокойно разойтись по домамъ.
Насмѣшливый хохотъ послѣдовалъ за этими словами, сказанными съ очевидною ироніей.
-- Подумайте,-- продолжалъ онъ,-- сегодня суббота; г. Олевіану надо учить проповѣдь, а при такомъ шумѣ онъ не можетъ заниматься; вѣдь, вы знаете, что профессоръ заранѣе долженъ выучить наизусть то, что будетъ говорить публично.
Снова хохотъ.
-- Теперь вы понимаете, что нельзя шумѣть. Вѣдь, вы знаете, г. Олевіанъ прекрасный человѣкъ, только въ цѣлой странѣ никто не смѣетъ сморкать носъ иначе, какъ онъ укажетъ.
Градъ ругательствъ посыпался со всѣхъ сторонъ.