-- Можетъ быть и такъ,-- уклончиво сказалъ Беліеръ.-- Но что бы ни случилось, двери моего дома всегда будутъ открыты для человѣка, своимъ искусствомъ и преданностью спасшаго мою жену, хотя бы мы и расходились въ мнѣніяхъ относительно религіи.
Они разстались, дружески пожавши другъ другу руки.
Глава XI.
Прслѣ ареста Сильвана начались тяжелые дни для честнаго Эраста. Слухъ о большомъ унитаріанскомъ заговорѣ умышленно раздувался приверженцами церковнаго управленія и угрожалъ чести и жизни его противниковъ. Каждое воскресенье церковный совѣтникъ Олевіанъ ораторствовалъ съ каѳедры церкви св. Петра противъ нечестивыхъ и безбожниковъ противъ юристовъ и чиновниковъ, которые изъ гордости не хотятъ подчиниться церкви, Это былъ намекъ на Эраста и филолога Ксидандра. Отецъ Лидіи платился теперь за то, что слишкомъ далеко зашелъ въ борьбѣ противъ Олевіана и ради этого сблизился съ двуличнымъ инспекторомъ изъ Ладенбурга. Хотя подозрительныя совѣщанія въ домѣ священника въ Ладенбургѣ легко объяснялись пристрастіемъ Ксиландра къ хорошему вину Сильвана, но этому никто не хотѣлъ вѣрить. Правда, герцогъ пока еще крѣпко держался за своего совѣтника, но Эрастъ зналъ, какъ старательно со всѣхъ сторонъ подъ него подкапываются и стараются вооружить противъ него государя. Подавленный всѣмъ этимъ, Эрастъ обращалъ мало вниманія на свою дочь. Одиноко и задумчиво сидѣла Лидія за работой. Изрѣдка навѣщала она домъ гугенотовъ, гдѣ всегда встрѣчалъ ее радушный пріемъ г-жи Беліеръ, которая рада была послушать что-нибудь другое, а не безконечныя разсужденія своего супруга; но заботы и любовь, въ особенности же болтливость веселой француженки, были въ тягость тихой, задумчивой дѣвушкѣ. Къ тому же, ее раздражалъ пронзительный голосъ несноснаго попугая, повторявшаго имя, составлявшее и радость, и горе ея жизни. Часто встрѣчала она тамъ Феликса, по обыкновенію, весело шутившаго; онъ восхищался ея красотой и предлагалъ ей себя въ cavaliere servente. Она терпѣливо слушала, взглядывая изподтишка на красиваго художника и думая, насколько представительнѣе и красивѣе его серьезный магистръ. Съ г-жею Беліеръ она уже не пускалась въ откровенности. Слова веселой француженки дали ей только поводъ основательнѣе разобрать свои отношенія къ магистру, и чѣмъ строже та нападала на Паоло, тѣмъ болѣе Лидія была расположена его оправдывать. Что же, въ сущности, сдѣлалъ дурнаго молодой священникъ? Цѣловалъ ее? Но она сама не должна была этого позволять; что же касается обвиненія арестованныхъ священниковъ, то, въ концѣ-концовъ, оно, все-таки, не доказано. Правда лишь-то, что со времени горячихъ поцѣлуевъ неаполитанца ея глупое сердце не знаетъ покоя. Однажды послѣ обѣда, когда отецъ отправился въ одно изъ безконечно длинныхъ засѣданій церковнаго совѣта, Лидіи стало грустно отъ того, что она такъ давно не навѣщала доброй игуменьи. Она хорошо знала, что удерживало ее отъ исполненія этой тяжелой обязанности, и, все-таки, каждый день вспоминала, что уже давно пора. И сегодня, когда она собиралась идти, у нея замирало сердце, будто она дѣлала что-нибудь дурное; она шла вдоль рѣки въ безпрерывномъ страхѣ встрѣтить того, кого одного въ цѣломъ свѣтѣ боялась. Если бы она шла дремучимъ лѣсомъ, гдѣ за каждымъ деревомъ могъ бы спрятаться разбойникъ, ея сердце не могло бы биться сильнѣе. Тяжело дыша, поднялась она по послѣдней тропинкѣ, и лишь тогда почувствовала себя въ безопасности, когда, наконецъ, остановилась въ узкомъ корридорѣ и дрожащими пальцами постучалась въ дверь игуменьи. Старая пфальцграфиня горячо обняла ее, упрекнула за то, что такъ долго не приходила, тогда какъ другія, живущія гораздо дальше, всѣ уже давно, побывали у нея. Затѣмъ спросила, правда ли, что ея отецъ -- другъ и защитникъ арестованнаго священника, и увлеклась горячими разсужденіями о томъ, какъ постоянныя перемѣны въ церковныхъ установленіяхъ Пфальца все глубже и глубже вовлекаютъ страну въ несчастія.
О магистрѣ она не упомянула ни словомъ и, угостивъ свою ученицу кружкой монастырскаго молока, съ материнскимъ поцѣлуемъ отпустила Клитію домой. Весело пробѣжала она черезъ дворъ до воротъ, попросила привратницу передать поклонъ остальной прислугѣ монастыря и побѣжала внизъ по холму. При поворотѣ на сельскую дорогу ее остановилъ отвратительный мальчишка, съ огненно-красными волосами и замазаннымъ лицомъ. Она не успѣла еще заговорить съ нимъ, какъ онъ бросилъ ей что-то подъ ноги, крикнулъ: "вотъ, вы потеряли" и побѣжалъ черезъ поле къ виноградникамъ. Съ изумленіемъ подняла Лидія брошенный предметъ: то былъ шелковый платокъ, совершенно ей незнакомый. Когда она развернула его, изъ него выпала записка:
"Дорогая барышня, завтра, за часъ до захода солнца, будьте на Іольтерманѣ. Надо многое сообщить вамъ. Счастіе вашего отца зависитъ отъ этого".
Письмо было подписано "Л.". Лидія съ досадой смяла письмо въ кулакъ. Неужели она такъ низко пала, что ее зовутъ въ сумерки на свиданіе въ самое глухое мѣсто во всей странѣ? Она разорвала письмо въ мелкіе клочки и вмѣстѣ съ платкомъ сунула въ карманъ. За часъ до захода солнца. Ужасно! На Хольтерманѣ, за два часа разстоянія отъ дома отца... Это неслыханно! И съ пылающимъ лицомъ быстро шла она черезъ мостъ и городъ, пока крутой подъемъ къ замку не замедлилъ ея шаги.
Магистръ, разставшись съ Эрастомъ и Лидіей, былъ вечеромъ въ рѣдкомъ расположеніи духа. Онъ торжествовалъ, что прелестное созданіе позволило безъ сопротивленія обнять себя, и при воспоминаніи о блаженныхъ минутахъ кровь горячо закипала въ немъ; потомъ ему стало стыдно за свою слабость и его безпокоило негодованіе Лидіи, которое она ему подъ конецъ выказала. Что арестованные назвали его предателемъ, было также непріятно. Ударъ, нанесенный имъ изъ засады, до тѣхъ только поръ радовалъ его, пока онъ не увидалъ передъ собой обливающагося кровью звѣря.
Теперь, когда онъ видѣлъ несчастныхъ преступниковъ связанными и ожидающими тяжелаго наказанія, въ немъ внезапно исчезло раздраженіе, во время котораго онъ считалъ своею обязанностью покарать богоотступниковъ. Но онъ свободно могъ явиться ихъ открытымъ обвинителемъ; теперь же, когда онъ нанесъ смертельный ударъ тайно, изъ-за угла и долженъ скрываться, въ немъ вдругъ проснулись укоры совѣсти, усиливавшіеся еще отъ того, что онъ вездѣ слышалъ порицанія тайному обвиненію и нигдѣ ни слова сочувствія. Онъ самому себѣ казался теперь преступникомъ, который долженъ скрываться, потому что если поднять хоть немного покрывало, лежащее надъ его поступками, то неминуемо тотчасъ же откроется вся фальшь его положенія. Повсюду на улицахъ слышалъ онъ разговоры объ арестахъ, и ему казалось, что встрѣчающіеся кланяются ему не такъ привѣтливо, какъ прежде, или нарочно отворачиваются въ сторону.
-- Мнѣ никогда не слѣдовало браться за эту роль,-- шепталъ онъ.-- Я хочу служить ордену, но открыто. Я отдаю ему себя, чего же мнѣ скрываться?