Мы не можемъ здѣсь не замѣтить кстати, что больше всего надеждъ на упомянутую комиссію возлагаютъ противники крестьянской реформы, утверждающіе, что положеніе крестьянъ значительно ухудшилось вслѣдствіе освобожденія ихъ изъ крѣпостной зависимости. Эта партія убѣждена, что свѣденія, которыя соберетъ комиссія, будутъ служитъ лучшимъ доказательствомъ вреда крестьянской реформы.

Чтобы понять смыслъ этихъ надеждъ, надо вспомнить, что въ русской журналистикѣ съ довольно давняго времени ведется борьба между двумя, если такъ можно выразиться, партіями: "крѣпостниками", какъ ихъ обыкновенно называютъ, и сторонниками новыхъ порядковъ. Предметомъ борьбы былъ вопросъ, ухудшается или улучшается экономическій бытъ крестьянина послѣ уничтоженія крѣпостнаго права. "Крѣпостники", заручаясь множествомъ фактовъ, доказывали и доказываютъ, что крестьяне теперь бѣдствуютъ гораздо больше, чѣмъ при помѣщикахъ; сторонники же новаго порядка рѣзко стали отрицать эти факта и доказывать, что напротивъ, бытъ крестьянъ значительно улучшается. Этотъ неловкій и невѣрный пріемъ, употребленный сторонниками новаго порядка для защиты крестьянской реформы, сразу поставилъ ихъ въ весьма невыгодное положеніе. Всѣ видѣли, что факты въ этой борьбѣ совершенно на сторонѣ "крѣпостниковъ", факты же, представляемые защитниками новаго порядка, имѣютъ характеръ исключительный, случайный. Скоро. противники крѣпостниковъ очутились совершенно между двухъ огней: въ виду большаго числа фактовъ, доказывающихъ несомнѣнное разстройство крестьянскихъ хозяйствъ, имъ неловко было отстаивать свое прежнее мнѣніе, а призвать справедливость этихъ фактовъ -- значило какъ будто бы стать на сторону крѣпостниковъ и поразить себя собственными своими руками. Въ виду этой-то борьбы "крѣпостники" и возлагаютъ свои надежды на упомянутую коммиссію, такъ какъ, по ихъ мнѣнію, она подтвердитъ справедливость того, о чемъ они твердили постоянно.

Мы, съ своей стороны, вполнѣ признаемъ справедливость фактовъ изъ крестьянскаго быта, представляемыхъ крѣпостниками: мы, также какъ они, убѣждены, что комиссія министерства внутреннихъ дѣлъ подтвердитъ справедливость этихъ фактовъ. Но отсюда вовсе не слѣдуетъ, чтобы мы, подобно "крѣпостникамъ", объясняли разстройство крестьянскихъ хозяйствъ уничтоженіемъ крѣпостнаго права. Причина здѣсь такъ проста и очевидна, что ее не могли бы не замѣтить литературные противники "крѣпостниковъ", еслибы только они, по отвергая несомнѣнныхъ фактовъ, подумали хорошенько, отчего происходитъ обѣдненіе крестьянъ. Тогда сторонники новаго порядка прежде всего остановились бы на томъ обстоятельствѣ, что крестьяне, выйдя изъ крѣпостной зависимости, не скопили себ ѣ никакихъ запасовъ. Они имѣли только корову, лошадь, избу -- и больше ничего. Долголѣтнее пребываніе ихъ въ крѣпостномъ состояніи, въ которомъ, по мнѣнію крѣпостниковъ, они пользовались всевозможными благами, не снабдило ихъ никакими запасами, называемыми капиталомъ, не дало имъ возможности сберечь ни одной копѣйки изъ того, что они наработывали въ теченіи всей своей трудовой жизни. Будучи по виду собственниками, наши крестьяне на самомъ дѣлѣ оказывались самыми несчастными пролетаріями. Въ такомъ положеніи застала ихъ крестьянская реформа. Откуда же вдругъ могли взяться у крестьянъ капиталы? И вотъ, ихъ хозяйства, сколоченныя кое-какъ, на живую руку, стали быстро клониться къ упадку подъ бременемъ повинностей, которыя, и особенно на первыхъ порахъ, не могли не показаться крестьянамъ слишкомъ тяжелыми. Виновата ли здѣсь крестьянская реформа? И основательна ли надежда крѣпостниковъ -- найти въ ожидаемыхъ результатахъ вышеупомянутой комиссіи, какъ бы ни были безотрадны ея выводы, подтвержденіе своей любимой мысли?

----

Десятаго сентября, въ петербургскомъ окружномъ судѣ (по гражданскому отдѣленію) производилось дѣло, послужившее поводомъ къ довольно рѣзкимъ нападкамъ со стороны печати на одного изъ присяжныхъ повѣренныхъ, именно г. Танѣева. Дѣло это -- искъ издателя Стелловскаго съ композитора Даргомыжскаго денегъ, полученныхъ послѣднимъ отъ дирекція театровъ за представленія его оперы "Русалка". Обстоятельства, сопровождавшія этотъ искъ, возбуждаютъ довольно интересны! вопросъ, никѣмъ еще, кажется, не только не разрѣшенный, но даже не затронутый. Вопросъ этотъ можно формулировать такъ: обязанъ ли адвокатъ въ гражданскихъ дѣлахъ принимать на себя защиту только такихъ исковъ, въ справедливости которыхъ онъ вполнѣ убѣжденъ, или же имѣетъ нравственное право принимать сторону всякаго, кто бы къ нему ни обратился и какъ бы ни было грязновато предлагаемое ему для защиты дѣло.

По этому вопросу существуютъ два взгляда. Одни говорятъ, что адвокатъ не только не долженъ, но даже не имѣетъ никакого права отказываться отъ веденія предлагаемаго ему дѣла, потому что нѣтъ такого процесса, о которомъ можно бы было сказать напередъ, въ чью сторону онъ окончится. Другіе, напротивъ, думаютъ. что порядочный адвокатъ, какъ и всякій порядочный человѣкъ, обязанъ защищать только то, что ему самому кажется справедливымъ, и что съ этой точки зрѣнія, всякое слово, сказанное защитникомъ на судѣ, должно вполнѣ согласоваться съ его основными убѣжденіями. Таковы два существующіе въ обществѣ взгляда на обязанности адвокатовъ. Но, повторяемъ, этотъ вопросъ, не смотря на всю его важность, еще не былъ затронутъ въ печати.

Сущность вышеупомянутаго пека Стелловскаго съ Даргомыжскаго заключается въ слѣдующемъ: въ 1858 году Даргомыжскій придалъ Стелловскому свою оперу "Русалка" съ правимъ издавать ее, перекладывать и аранжировать на всѣ голоса и инструменты. За это Стелловскій заплатилъ Даргомыжскому 1,100 рублей. Между тѣмъ опера "Русалка" продолжала идти на петербургскомъ и московскомъ театрахъ и поспектакльную плату за представленія получалъ самъ композиторъ, а не издатель. Такъ какъ въ теченіи десяти лѣтъ Даргомыжскій получилъ этой поспектакльной платы болѣе 5 тысячъ рублей, то Стелловскій, основываясь на контрактѣ, и сталъ взыскивать съ Даргомыжскаго всю эту сумму. Представителемъ Стелловскаго на судѣ явился присяжный повѣренный Танѣевъ.

Конечно, г. Танѣевъ, принимая сторону истца, не могъ не понимать крайней оригинальности этого иска. Если бы даже контрактъ, послужившій основаніемъ иска, и давалъ полное право разсчитывать на возможность выиграть дѣло, то все-таки далеко не всякій рѣшился бы явиться представителемъ въ этомъ дѣлѣ со стороны Стелловскаго въ силу другихъ соображеніи. Такъ, напримѣръ, было очевидно, что самъ Стелловскій не считалъ поспектакльную плату своею собственностью, потому что въ теченіи цѣлыхъ десяти лѣтъ не начиналъ по этому поводу иска съ Даргомыжскаго; далѣе, было также вполнѣ очевидно, что Стелловскій желаетъ получить слишкомъ ужъ громадные проценты на затраченный капиталъ, именно, на тысячу рублей пять тысячъ, въ теченіи десяти лѣтъ,-- не считая, кромѣ того, доходовъ, полученныхъ уже имъ съ проданныхъ за это время экземпляровъ "Русалки". Наконецъ, не мѣшало бы также взглянуть на положеніе г. Даргомыжскаго, получившаго пять тысячъ въ теченіи десяти лѣтъ и можетъ быть существовавшаго только на эти деньги, которые, въ случаѣ приговора суда, пришлось бы уплатить единовременно, да притомъ нежданно-негаданно.

Трудно предположить, чтобы г. Танѣевъ не понималъ того дѣла, которое взялся защищать: нѣтъ, онъ очень хорошо, понималъ неправоту защищаемой имъ стороны, но успокоивалъ себя той прискорбной истиной, что "пока не устроится новый общественный порядокъ, основанный на требованіяхъ человѣческой природы и разсудка, до тѣхъ поръ авторы могутъ быть жертвами всевозможныхъ "спекуляцій". Но неужели же отсюда вытекало нравственное право для г. Танѣева становиться на сторону эксплуататора и защищать его дѣло? Неужели онъ, убѣжденный, по его же собственнымъ словамъ, въ томъ "что идеи и истины должны быть достояніемъ всего человѣчества и что ери нормальномъ общественномъ устройствѣ не можетъ быть литературной и художественной собственности", могъ въ тоже время хладнокровно защищать худшее изъ всѣхъ правъ -- право эксплуатаціи? Очевидно, что онъ былъ убѣжденъ въ одномъ, а дѣлалъ совсѣмъ другое: высказывалъ антипатію къ дѣлу своего довѣрителя и въ тоже время защищалъ это дѣло, сочувствовалъ "нормальнымъ общественнымъ порядкамъ" и ратовалъ за порядокъ совершенно не нормальный. Давъ объяснить эту безконечную цѣпь самыхъ рѣзкихъ противорѣчій?

Если бы г. Танѣевъ не сдѣлалъ тѣхъ оговорокъ, которыя мы сейчасъ привели, то можно было бы думать, что онъ вполнѣ сочувствуетъ идеямъ и взглядамъ г. Стелловскаго. Тогда, конечно, и толковать бы не стоило; г. Танѣевъ былъ бы правъ во всѣхъ отношеніяхъ, защищая человѣка и дѣло, справедливость которыхъ въ данномъ случаѣ онъ вполнѣ признаетъ. Но въ виду сдѣланныхъ имъ оговорокъ, мы полагаемъ, что г. Танѣевъ явился защитникомъ такого дѣла, которому онъ въ глубинѣ своей души, вовсе не сочувствуетъ. Судя по этому факту, а также щ нѣкоторымъ другимъ, можно думать, что наши адвокаты усвоили себѣ принципъ -- защищать всѣ дѣла, какія только имъ предлагаютъ, не отказываться отъ самаго сомнительнаго иска и прибѣгать для выигрыша процесса ко всевозможнымъ средствамъ, какія только окажутся подъ рукой. Такъ именно и поступилъ г. Танѣевъ. Вполнѣ понимая неправоту иска г. Стелловскаго, онъ взялъ его подъ свою защиту, отыскалъ въ контрактѣ нѣсколько выраженій, къ которымъ можно было привязаться, заручился нѣсколькими крючками -- и конечно, отдалъ бы Даргомыжскаго въ полное распоряженіе Стелловскаго, еслибъ только судъ не отказалъ ему въ искѣ.