Но представимъ себѣ такой случай. Предположимъ, что является какой нибудь журналъ или газета съ цѣлью исключительно спекулятивной. Этотъ журналъ, не имѣя никакихъ опредѣленныхъ взглядовъ, намѣревается, въ видахъ чисто комерческихъ, держаться серединнаго направленія, или, лучше сказать, не держаться никакого, то есть отчасти придерживаться направленія "Вѣсти", отчасти другихъ органовъ. Какое можетъ онъ имѣть вліяніе и значеніе какъ вообще въ журналистикѣ, такъ и но отношенію къ каждому журналу порознь? Очевидно -- самое невыгодное. Тѣмъ или другимъ путемъ, посредствомъ разныхъ заманчивыхъ обѣщаній и другихъ комерческихъ пріемовъ, онъ можетъ пріобрѣсти себѣ извѣстный кругъ читателей; но не имѣя возможности установить между ними и собою нравственной связи, онъ долженъ будетъ прибѣгать къ разнымъ неблаговиднымъ способамъ, чтобы удержать за собою случайно набранныхъ читателей. Всѣ такіе читатели представляютъ чистый убытокъ въ дѣлѣ журналистики. Привыкая видѣть въ получаемомъ ими журналѣ нѣчто индиферентное, непослѣдовательное, они становятся къ журналистикѣ въ самое фальшивое и невыгодное положеніе. Во первыхъ, они лишаются возможности усвоить себѣ какой нибудь опредѣленный взглядъ на общественные вопросы и слѣдовательно остаются индиферентными, во вторыхъ, привыкаютъ смотрѣть на журналъ, какъ на нѣчто, доставляющее имъ только удовольствіе, въ родѣ карточной игры, рюмки водки и т. п.; наконецъ, привыкаютъ считать журналистику явленіемъ совершенно ненужнымъ и безполезнымъ, отсутствіе котораго никому не можетъ доставить ни особеннаго удовольствія, ни особенной непріятности. Потому-то къ подобному органу печати всякій сознающій себя журналъ долженъ относиться чрезвычайно строго, какъ къ явленію въ высшей степени вредному для всей журналистики.
Изъ всего сказаннаго слѣдуетъ, что главнѣйшимъ качествомъ всякаго журнала, мы считаемъ ясность его направленія и полнѣйшую послѣдовательность. Эти качества мы признаемъ необходимыми въ интересахъ какъ журналистики вообще, такъ и каждаго органа печати въ отдѣльности. Отсутствіе этихъ качествъ дѣлаетъ существованіе журналистики непрочнымъ и не имѣющимъ никакого значенія въ обществѣ. Только при существованіи этихъ качествъ, возможна литературная полемика въ собственномъ смыслѣ, то есть борьба однихъ взглядовъ съ другими.
Повидимому, мы высказываемъ истины слишкомъ простыя для того, чтобы на нихъ стоило такъ долго останавливаться. А между тѣмъ читатели увидятъ, что и на эти простыя истины многіе нападаютъ не сразу, а многіе и совсѣмъ не нападаютъ.
Удовлетвореніе тѣхъ требованій, которыя мы предъявляемъ журналистикѣ, сдѣлалось возможнымъ и необходимымъ съ очень недавняго времени. Лѣтъ двадцать и даже пятнадцать назадъ, въ обществѣ, собственно говоря, не существовало никакихъ "вопросовъ", вытекающихъ изъ развитія общественной дѣятельности. Поэтому журналистикѣ приходилось имѣть дѣло почти исключительно съ вопросами чисто-литературными, которымъ она и посвящала всѣ свои силы. Поэтому тогда ей не было почти никакой возможности установить какія нибудь правильныя отношенія между собою и публикой. Придерживался ли журналъ направленія реальнаго, или идеалистическаго -- это, по большей части, не имѣло никакого практическаго значенія для читателя. Занимая ту или другую роль въ обществѣ, онъ не могъ вносить въ нее свою личность и свои взгляды. Дѣятельность его была строго опредѣлена извѣстными казенными рамками, выйти изъ которыхъ не оказывалось никакой возможности. Какъ бы онъ ни думалъ, какихъ бы убѣжденій ни придерживался, но въ качествѣ "дѣятеля", каждый долженъ былъ безусловно походить на другого, "не смѣя имѣть своего сужденія".
Теперь передъ нашими глазами происходитъ нѣчто иное: теперь тѣ или другіе взгляды читателя могутъ имѣть очень важныя практическія послѣдствія. Современный читатель можетъ бытъ присяжнымъ засѣдателемъ, гласнымъ, адвокатомъ, мировымъ судьей и т. д., то есть исполнять такія общественныя обязанности, для которыхъ не существуетъ казенныхъ, разъ навсегда установленныхъ рамокъ, но гдѣ должна принимать участіе его личность, гдѣ человѣкъ, не выступая даже изъ предѣловъ закона, можетъ дѣйствовать такъ или иначе. И какъ ни незначительна еще сфера, гдѣ дѣятельность читателя можетъ совершаться но его собственному усмотрѣнію и подъ его личною отвѣтственностью, по во всякомъ случаѣ ей невозможно найти ничего подобнаго въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ.
Мы нарочно указали на эти два противоположныя положенія русской журналистики, съ цѣлью напомнить, что между ними было положеніе переходное, совпадавшее съ началомъ шестидесятыхъ годовъ, когда только подготовлялись тѣ перемѣны въ общественныхъ отношеніяхъ, которыя создали современный порядокъ вещей. Съ одной стороны, журналистикѣ уже невозможно было играть такую мизерную роль, какую играла она въ предшествующее время, съ другой -- она не могла еще найти въ тогдашнемъ обществѣ элементовъ для установленія прочной нравственной связи съ читателями. Вотъ почему хотя такая связь отчасти и установилась, при посредствѣ теоретической разработки готовящихся перемѣнъ, но она не могла быть слишкомъ продолжительна. Общественное возбужденіе скоро, утихло, и значительная часть читателей, не успѣвшихъ еще твердо установиться въ тѣхъ или другихъ убѣжденіяхъ, оказались разочарованными, а потомъ и совершенно равнодушными къ журналистикѣ.
Въ такомъ именно положеніи находилась часть русской публики къ началу 1868 года. Дѣйствительно, ближайшіе предшествующіе ему два года были самымъ глухимъ временемъ въ исторіи новѣйшей русской журналистики, и равнодушіе публики къ литературѣ дошло въ это время до крайнихъ предѣловъ. Это было замѣчено почти всѣми журналами въ теченіи настоящаго года, а потому каждый изъ нихъ непосредственно былъ заинтересованъ въ томъ, чтобы, уяснивши себѣ истинный характеръ подобнаго положенія дѣла, найти болѣе или менѣе вѣрныя средства измѣнить невыгодныя для обѣихъ сторонъ отношенія публики къ журналистикѣ. Мы приведемъ выписки изъ тѣхъ мѣстъ и статей трехъ разбираемыхъ нами журналовъ, гдѣ говорится именно объ этихъ отношеніяхъ и предлагаются средства измѣнить ихъ болѣе выгоднымъ для журналистики образомъ. Мы не будемъ скупиться на выписки, потому что вопросъ, о которомъ у насъ идетъ рѣчь, едва ли не самый современный и интересный. Познакомивши нашихъ читателей съ тѣмъ, какъ рѣшается этотъ вопросъ каждымъ изъ трехъ вышеупомянутыхъ журналовъ, мы сдѣлаемъ большую половину дѣла, потому что тѣмъ самымъ познакомимъ ихъ и съ личностью этихъ журналовъ.
"Всемірный Трудъ" помѣстилъ у себя длинную статью г. Крестовскаго, спеціально посвященную вопросу "какъ относится провинція къ литературѣ". Г. Крестовскій, на основаніи собственныхъ своихъ наблюденій и соображеній, пришолъ къ тому выводу, что "въ значительной части нашей провинціальной массы проснулась охота читать", но эту охоту читать г. Крестовскій называетъ "чѣмъ-то примитивнымъ, эмбріональнымъ"; что же касается собственно отношеній читающей публики къ литературѣ, то г. Крестовскій утверждаетъ, что наша литература "вконецъ разошлась съ требованіями жизни, съ нашей русской захолустной дѣйствительностью." Затѣмъ онъ приводитъ наиболѣе, по его мнѣнію, распространенный типъ провинціальнаго читателя, который, восхищаясь либеральной журналистикой, вдругъ начинаетъ восхвалять статьи г. Каткова, называя ихъ "восторгомъ и прелесть что такое!" Онъ, по словамъ г. Крестовскаго,
разражается дождемъ похвалъ "Московскимъ вѣдомостямъ", говоритъ о честности и пользѣ ихъ направленія, о томъ, что онъ самъ русскій человѣкъ и чувствуетъ по русски; и противъ поляковъ гремитъ анафемой, и кандіотамъ сочувствуетъ, и славянскимъ братьямъ и за атлантическимъ друзьямъ, и повѣстями г. Слѣпцова и Холодова восхищается, и Зайцевъ-то свѣтлая головка, и Писаревъ отлично противъ клиссическаго образованія написалъ... Вы слушаете, слушаете -- что за сумбуръ! Вы сбиты наконецъ съ толку. Что же ты такое въ сущности, мой милый читатель? Подъ какую категорію сочувствователей прикажешь подвести тебя? Сперва я было думалъ, что натолкнулся на губернскаго остроумца, который, прикинувшись простачкомъ, энтузіастомъ, хочетъ немного помистифировать меня; но нѣтъ, тотчасъ же пришлось убѣдиться въ противномъ и признать въ немъ добродушнѣйшаго смертнаго, который съ равною степенью умиленія и съ равнымъ обожаніемъ относится и къ Писареву съ Курочкинымъ, и къ Каткову съ Аксаковымъ, и къ Краевскому съ г-жею Мессарошъ. Одинъ только Викторъ Ипатьевичъ Аскоченскій, благодаря "Искрамъ" et tutti quanti, остается у него неизмѣнной фабулой, притчей во языцѣхъ... Это наиболѣе распространенный типъ усерднаго читателя, который относится къ литературѣ самымъ благодушнымъ образомъ, даже съ весьма большимъ уваженіемъ и очень любитъ читать.
Нарисовавъ такимъ образомъ картину современныхъ отношеній читателей къ журналистикѣ, и считая эту картину безусловно-вѣрной для большинства русской публики, г. Крестовскій переходитъ къ самому интересному вопросу, именно, къ изложенію причинъ подобныхъ отношеній. Сперва онъ говоритъ, что виновниками такого положенія дѣла слѣдуетъ признать самихъ литераторовъ, которые пишутъ у себя въ кабинетахъ, не имѣя ни малѣйшаго понятія о русской публикѣ, занимаются личной перебранкой другъ съ другомъ, нисколько не интересной для публики, и т. п.; но главная, по его мнѣнію, причина есть "тотъ сумбуръ, который царствуетъ въ самой литературѣ нашей съ ея лагерями, котеріями, направленіями". Факт ъ одновременнаго поклоненія двумъ противоположнымъ взглядамъ доказываетъ, по словамъ г. Крестовскаго, только то, что