многіе изъ нашихъ журнальныхъ направленій и теорій народилось у насъ совершенно случайно, самопроизвольно, безъ малѣйшихъ органическихъ требованій, которыя бы лежали въ самой жизни, что эти теоріи и направленія совершенно чужды нашей жизни и даже непонятны для нея во многомъ; что они суть дѣло кабинетовъ, или дѣло самолюбія, иногда свое корыстнаго разсчета -- растеніе, неудачно перенесенное съ западной почвы на русскую, которое по этому никакъ не можетъ правильно привиться къ этой почвѣ и выростаетъ на ней какимъ-то страннымъ, безобразнымъ, уродливымъ грибомъ. Короче сказать, дѣло это -- совсѣмъ мертворожденное... Про иниціальная читающая масса въ этихъ "направленіяхъ" еще не понимаетъ вкусу, ибо покамѣсть чувствуетъ позывъ на умственную пищу вообще, то есть, ищетъ чтенія... Ни наша общественная, ни наша политическая жизнь пока еще не даетъ намъ разумной арены, на которой могла бы серіозно проявиться борьба партій и мнѣній, и которая въ сущности только одна и можетъ порождать ихъ органически.
И такъ, по мнѣнію г. Крестовскаго, то есть "Всемірнаго Труда", причина нынѣшнихъ отношеній между литературой и публикой заключается главнымъ образомъ въ томъ, что существуютъ журналы, имѣющіе опредѣленную физіономію и старающіеся сообщить своимъ читателямъ извѣстные опредѣленные взгляды, тогда какъ большинство этихъ читателей "Требуетъ сказки, интересной и занимательной фабулы" и разнообразнаго содержанія.
"Вѣстникъ Европы" замѣчательнымъ образомъ совпалъ со "Всемірнымъ Трудомъ" во взглядахъ на тотъ же вопросъ. Признавая, что каждый читатель, подписываясь на журналъ, дѣйствуетъ почти также, какъ дѣйствуютъ при выборѣ повѣреннаго, то есть ожидаютъ, что журналъ явится толкователемъ нашихъ интеллектуальныхъ и общественныхъ нуждъ, посредникомъ между нами и остальнымъ міромъ, что нѣкоторая общность интересовъ должна предполагаться между читателями журнала и самимъ журналомъ, слѣдующимъ образомъ высказываетъ свои взгляды:
Наше общество прожило эпоху журнальныхъ направленій, когда всѣ, какъ верстовые столбы, занимались указываніемъ пути, и, какъ верстовые столбы, всѣ оставались на мѣстѣ, если только не двигались назадъ. Мы не существовали въ ту эпоху, и могли потому вмѣстѣ съ другими только читать различныя направленія, направо, налѣво, впередъ, назадъ. Наступила эпоха недовѣрія къ направленіямъ; читатели стали догадываться, что "направленіе" въ журналахъ есть только "фраза", такъ что, собственно говоря, при обращеніи другъ къ другу приходилось говорить не о томъ, что такой-то человѣкъ такого-то "направленія", а -- это человѣкъ такой-то "фразы". И нельзя за это винить журналы: въ нихъ отразилось только то, что дѣлалось въ самой жизни. Въ жизни наплодили очень много словъ, во всякомъ случаѣ гораздо болѣе, нежели идей и вещей; у насъ оказались только "имена и сражающіеся", а потому мы очутились въ эпох ѣ повальнаго недоразум ѣ нія. Кончилось тѣмъ, что журналы потеряли свое значеніе, хотя и сохранили прежнія имена. Между тѣмъ жизнь нашла себѣ другой исходъ, другія школы, и въ числѣ такихъ школъ съ глубокимъ образовательнымъ значеніемъ явились публичные суды.... Надъ всѣмъ этимъ раздавался голосъ судьи, который всѣмъ указывалъ только одно направленіе и требовалъ: "правды, одной правды и ничего другаго, кромѣ правды". Возникла у насъ въ это послѣднее время и другая общественная школа, это -- земскія учрежденія; они за ставили насъ своими руками коснуться самыхъ вещей, принять на себя отвѣтственность за ихъ цѣлость и выслушать другое требованіе: "дѣла, одного дѣла и ничего другаго, кромѣ дѣла". Вотъ новыя направленія нашего времени, которыя, конечно, только еще начинаютъ себѣ прокладывать дорогу, по чувствуется, что она не выдумана, и это уже одно ручается за ихъ дальнѣйшій успѣхъ Итакъ, мы просимъ читателей избавить насъ отъ необходимости ставить капо? нибудь "прилагательное" къ нашему направленію, Прежде всего направленіе есть трудъ, дѣло, знаніе.
Такимъ признаніемъ редакція "Вѣстника Европы" открывала новый годъ изданія своего журнала. Изъ этого признанія оказывается, что "Вѣстникъ Европы", признавая существованіе недоразумѣній въ отношеніяхъ публики къ журналистикѣ, объясняетъ ихъ, подобно "Всемірному Труду", существованіемъ различныхъ направленій въ журналистикѣ.
"Отечественныя Записки" серьознѣе и внимательнѣе другихъ отнеслись къ вопросу о современныхъ отношеніяхъ литературы и публики. Въ мартовской своей книжкѣ онѣ помѣстили "Письмо провинціала о задачахъ современной критики", принадлежащее очевидно человѣку опытному и слишкомъ горячо относящемуся къ интересамъ литературы. Привѣтствуя нѣкоторое оживленіе въ журналистикѣ, совпавшее съ началомъ 1868 года, авторъ письма высказываетъ свои желанія новымъ или преобразованнымъ органамъ печати. "желаю, говоритъ онъ, чтобы эти изданія своимъ достоинствомъ возвратили слову литераторъ его честное значеніе, потерянное въ глазахъ читателей, желаю, чтобъ они возвратили публикѣ ту охоту къ чтенію, которая значительно ослаб ѣ ла".
Разсматривая подробно причины, создавшія подобное невыгодное положеніе дѣла, авторъ "письма", путемъ чисто-историческаго пріема, доказываетъ, что оно произведено вліяніемъ огромной массы индефереттистовъ, появившихся въ нашемъ обществѣ, которые совершенно безразлично относятся къ господствующимъ въ литературѣ партіямъ. "Спутанность понятій, нежеланіе понимать вещи, униженіе достоинства литературы, недовѣрчивость къ критикѣ и возрастаніе индиферентизма составляли характеристическія черты русской мысли въ 1867 году". По отчего зависитъ эта масса индеферентистовъ, оказавшая на литературу, такое сильное вліяніе? Въ отвѣтъ на этотъ вопросъ, мы приведемъ выписку изъ "письма", составляющую главную его сущность и цѣль.
Тому два съ половиною года, пишетъ авторъ, одинъ литераторъ говорилъ другому въ общественномъ собраніи, что названіе литератора дѣлается болѣе и болѣе презрительнымъ въ глазахъ публики всл ѣ дствіе непрочности, уб ѣ жденій многихъ литераторовъ, всл ѣ дствіе изм ѣ ны этимъ уб ѣ жденіямъ, всл ѣ дствіе готовности подавать руку той и другой партіи. Можно ли сказать, что съ тѣхъ поръ большинство литераторовъ стало болѣе уважать собственное достоинство въ этомъ отношеніи и внушило болѣе довѣрія публикѣ? Я не буду говорить о такихъ писателяхъ, какъ гг. Бобарыкинъ и Эдельсонъ. Лица, подавшія примѣръ литературнаго восхваленія "Взбаломученнаго моря", помѣстившія на страницахъ своего журнала первый романъ, прославившій нынѣ знаменитаго г. Стебницкаго, могли и могутъ писать подъ какими угодно знаменами, въ чьемъ угодно сообществѣ. По когда одинъ изъ редакторовъ "Эпохи" помѣщаетъ свой романъ въ "Русскомъ Вѣстникѣ"-- это характеристично. Еще характеристичнѣе были статьи въ "Санктпетербургскихъ Вѣдомостяхъ", подписанныя именемъ, которое литературная молва связала съ блаженной памяти Кузьмою Прутковымъ. Я пройду молчаніемъ многое. Я не могу упоминать о возмутительныхъ противорѣчіяхъ ученій и жизни. Я постараюсь остаться въ области литературы и ограничусь крупными фактами.-- Я упомянулъ о первомъ романѣ г. Стебницкаго. Онъ доставилъ этому автору не весьма почетную, но довольно громкую изѣстность, и вмѣстѣ съ тѣмъ, погубилъ, какъ помнится, "Библіотеку для чтенія". Многіе сотрудники ее оставили, многіе подписчики отшатнулись. Въ 1867 году еще болѣе громкую и еще менѣе почетную извѣстность получила повѣсть г. Авенаріуса, вкусная смѣсь Казановы съ Видокомъ. Въ иностранныхъ литературахъ есть подобные образцы, напримѣръ, романы, писанные отставнымъ нѣмецкимъ шпіономъ подъ псевдонимомъ Ретклифа, гдѣ соблазнительныя сцены смѣняютъ другъ друга въ самой милой послѣдовательности... И такъ, г. Авенаріусъ имѣлъ предшественниковъ, но романы Ретклифа вышли отдѣльно; въ Европѣ ни одинъ журналъ не р & #1123; шился пом ѣ стить ихъ на своихъ страницахъ. Не потому, что не нашлось редакторовъ, согласныхъ на это, но прямой разсчетъ имъ говорилъ, что подобное помѣщеніе невыгодно, такъ какъ имъ пришлось бы помѣщать статьи только подъ стать Ретклифу, а подобные сотрудники уронили бы журналъ; другіе же не стали бы въ немъ писать. Я нисколько не обвиняю гг. Хановъ и др., что они печатаютъ статьи г. Авенаріуса: вѣрно есть читатели, не брезгающіе подобнымъ чтеніемъ, а для издателя, говорятъ, цифра подписчиковъ -- все. Но вѣдь рядомъ съ ними у тѣхъ же гг. Хановъ печатаютъ свои статьи и другіе. И между ними встр ѣ чаемъ имена, еще вчера уважаемыя. Что же? Или сообщество г. Стебницкаго, погубившее во время оно "Библіотеку" и усиленное еще г. Авенаріусомъ, теперь стало почетнѣе? Или наши лирики и прозаики настолько не чутки къ достоинству своего имени, что перестали имъ дорожить? Неужели потребность въ насущномъ хлѣбѣ заставляетъ ихъ, трудясь въ подобномъ сообществѣ, ронять ниже и ниже въ глазахъ публики званіе литератора и доказывать ей наглядно пониженіе литературной нравственности?
Высказавъ такимъ образомъ съ совершенною ясностью тѣ причины, которыя создали современное печальное состояніе литературы, авторъ "письма" обращается къ новымъ органамъ печати съ пожеланіемъ "разогнать ту тяжелую мглу, которая лежитъ на современной мысли, разъяснить требованія пауки и жизни, особенно послѣднія, совершенно затемненныя и до крайности запутанныя." Онъ совѣтуетъ вступить съ врагами мысли въ открытый бой, потому что такихъ враговъ развелось множество. Авторъ заканчиваетъ свое письмо слѣдующими словами: "въ присутствіи общаго индиферентизма и повальной неохоты мыслить, надо себѣ опредѣлить возможное изъ требованій жизни, отказаться безъ дальней думы отъ невозможнаго, отказаться отъ пріемовъ и вопросовъ теперь не достигающихъ цѣли, а затѣмъ смѣло и неуклонно, опираясь на законъ, на чувство человѣческаго достоинства и на кр ѣ пкое уб ѣ жденіе, идти въ избранномъ направленіи, осуществляя свою программу, борясь за прогрессъ, за истину, за жизнь."
Эту превосходную характеристику мы могли бы считать выраженіемъ основныхъ взглядовъ "Отечественныхъ Записокъ", еслибъ только редакція напечатала письмо, о которомъ мы сейчасъ говорили, безъ всякихъ оговорокъ, или по крайней мѣрѣ, оговоривъ совершенно точно, въ чемъ именно она съ нимъ не согласна. Но она, "соглашаясь съ основными принципами" письма, тѣмъ не менѣе заявила, что смотритъ нѣсколько иначе "на разныя частныя явленія нашей журналистики, разсматриваемыя почтеннымъ авторомъ." И мы, конечно, были бы лишены всякой возможности знать, въ чемъ именно согласна и въ чемъ несогласна редакція съ авторомъ письма, еслибъ въ одной изъ послѣдующей книжекъ не нашли особой статьи, принадлежащей самой редакціи и спеціально посвященной тому же вопросу, который разбирался "письмомъ провинціала."