Въ этой статьѣ, названной "Признаки времени" и трактующей объ отношеніи литературы къ обществу, мы находимъ сходныя черты съ "письмомъ провинціала" только въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ говорится о современномъ незавидномъ состояніи журналистики. Здѣсь авторъ не только безусловно признаетъ существованіе весьма печальныхъ отношеній между журналистикой и читателями, но даже нѣсколько преувеличиваетъ дѣло. Полусерьознымъ, полуироническимъ тономъ онъ въ разныхъ мѣстахъ своей статьи высказываетъ слѣдующаго рода мысли:

Одинъ изъ самыхъ характеристическихъ признаковъ современности, говоритъ онъ, -- это совершенно особенное положеніе литературы въ русскомъ обществѣ. Съ нѣкоторыхъ поръ, наше общество до того развилось и умудрилось, что уже не оно руководится литературою, но наоборотъ, литература находится у него подъ надзоромъ. Завелись соглядатаи, наблюдатели, руководители и вдохновители, но болѣе всего развелось равнодушныхъ, которыхъ нельзя подкупить ни пріятнымъ словомъ, ни даже талантливостью, и въ глазахъ которыхъ литература есть одна изъ тѣхъ прискорбныхъ и жалкихъ потребностей, которыя, подобно домамъ терпимости, допускаются въ обществѣ какъ необходимое зло.... Современный литераторъ всею меньше "властитель думъ"; современный литераторъ -- это парія, это почти прокаженный. Это существо забитое, вѣчно жмущееся къ сторонѣ, существо, коснѣющимъ языкомъ и съ безконечными оговорками сознающееся въ своемъ ремеслѣ. Его терпятъ, на него смотрятъ съ снисходительнымъ состраданіемъ потому единственно, что литература вездѣ признается, какъ одна изъ функцій общественнаго бытія Никогда еще литература не была такъ принижена, такъ покинута, какъ въ настоящее безпутно-просвѣщенное время. Читающая публика изчезла безъ слѣда, а вмѣстѣ съ тѣмъ и запросъ на литературное дѣло сократился до самыхъ ничтожныхъ размѣровъ.

Но на этомъ и кончается сходство мыслей, выраженныхъ въ "Признакахъ времени" съ мыслями "Провинціала". Переходя къ объясненію причинъ современной забитости литературы, авторъ "Признаковъ времени" совершенно расходится съ авторомъ "Письма". Этотъ послѣдній главнѣйшую вину современнаго затишья въ литературѣ приписываетъ самимъ литераторамъ, самой журналистикѣ, изъ чего и выводитъ извѣстныя необходимыя для нее обязанности, могущія поправить дѣло, тогда какъ авторъ "Признаковъ времени" всю вину взваливаетъ исключительно на читающее общество и только уясняетъ фактъ, не дѣлая изъ него никакихъ практическихъ выводовъ. Свое положеніе -- что въ современномъ состояніи литературы виновата публика -- авторъ излагаетъ такимъ образомъ; наша литература самостоятельнаго значенія и силы не имѣетъ, завися исключительно отъ внѣшнихъ обстоятельствъ; поэтому и общество не видитъ въ ней ничего для себя путнаго; какъ ни привлекателенъ на его взглядъ какой нибудь сонетъ или мадригалъ, "но въ сравненіи съ учрежденіемъ губернскихъ правленій, онъ далеко не выдерживаетъ даже снисходительной критики." Придя къ этому заключенію, даже цивилизованная часть нашей публики начинаетъ видѣть въ литераторѣ "нѣчто въ родѣ трактирной арфистки, вѣчно голодной, а потому вѣчно и умиленно кривляющейся." Затѣмъ, когда какія нибудь особаго рода обстоятельства даютъ литературѣ большую противъ обыкновеннаго, силу, когда печать начинаетъ казаться необходимымъ, а не случайнымъ элементомъ въ общественномъ организмѣ, когда она становится карателемъ общественныхъ недостатковъ -- публика нѣкоторое время смотритъ на нее какъ будто благосклонно; но тѣмъ сильнѣе становится прежняя ея ненависть, когда литература снова теряетъ случайно пріобрѣтенное ею значеніе.

Въ другихъ мѣстахъ своей статьи, авторъ еще болѣе обобщаетъ высказанные имъ взгляды на причины современнаго обезсиленія литературы и еще рѣзче, еще откровеннѣе ставитъ ее въ безусловную зависимость отъ общества. Находя, что толпа не только раболѣпна, но и труслива, онъ приходитъ къ тому выводу, что писатель, который вліяетъ на нее только нравственно, больше чѣмъ кто нибудь другой, на самомъ себѣ убѣждается въ справедливости этой истины. "Еще вчера онъ былъ чѣмъ-то въ родѣ баловня фортуны, еще вчера около него тѣснился кружокъ людей, громко заявлявшихъ о сочувствіи -- и вотъ достаточно одной минуты, чтобы поставить его въ то нормальное одиночество, изъ котораго, при извѣстныхъ условіяхъ жизни, ему не слѣдовало и выходить."

Толпа, продолжаетъ авторъ, вообще и вездѣ не отличается прозорливостью; она съ трудомъ отличаетъ друзей и недруговъ и въ большинствѣ случаевъ даже не понимаетъ, какимъ образомъ между ею и литературой могутъ образоваться отношенія доброжелательныя или злокозненныя.... Спрашивается, возможно ли, при такой туманности представленій, ожидать преданнаго отношенія къ мысли? возможно ли надѣяться, чтобъ общество когда нибудь заявило о своей устойчивости въ интересахъ мысли? Первое естественное слѣдствіе такой шаткости отношеній обнаруживается въ томъ, что писатель, не имѣя въ виду данныхъ для опредѣленія, къ кому именно обращается его слово, почти всегда дѣйствуетъ на удачу. Можетъ случиться, что слово это падетъ на почву добрую и возраститъ плодъ добрый, но можетъ также случиться, что слово падетъ на навозъ и возраститъ крапиву. Тутъ, стало быть, уже не до прозелитизма, когда лѣто идетъ объ отсутствіи даже той простой понимающей среды, без которой дѣятельность писателя есть дѣятельность, вращающаяся въ пустотѣ. А второе естественное послѣдствіе вотъ какое: когда писатель, случайно или не случайно, подпадаетъ опалѣ общества, когда его постигаетъ невзгода -- то тутъ уже не только нѣтъ рѣчи о друзьяхъ или недругахъ, но просто на просто всѣ обыватели безразлично сливаются въ одинъ общій хоръ и всѣ едиными устами вопіютъ: эту его! крѣпче! крѣпче! вотъ такъ! И такъ, съ одной стороны неустойчивость, какъ слѣдствіе непониманія мысли и неимѣнія поводовъ привязаться къ ней; съ другой стороны, та же неустойчивость, какъ слѣдствіе природной податливости и рыхлости обывательскихъ нравовъ... невольно спрашиваешь себя: какую же цѣль имѣетъ существованіе литературы? кому она нужна? что она можетъ?

Но не смотря на нарисованную имъ печальную картину литературнаго запустѣнія, автору все-таки сдается, "что литература нѣчто еще можетъ". Самая живучесть ея, по его словамъ, "даетъ поводъ думать, что будущее принадлежитъ ей, а не брюхопоклонникамъ." Такимъ образомъ, свои разсужденія авторъ, въ видѣ общаго вывода, заключаетъ слѣдующими словами:

Ежели мысль содрагается при видѣ ходячихъ крашеныхъ гробовъ, то та же самая мысль съумѣетъ, даже сквозь сплошную массу живыхъ могилъ, провидѣть иныя сферы, иные интересы и требованія, иную температуру, иную жизнь. Какъ ни обширно кладбище, но около него ютится жизнь. Исторія не останавливается оттого, что ничтожество, невѣжество и индиферентизмъ дѣлаются на время какъ бы закономъ и обезпеченіемъ мирнаго человѣческаго существованія. Оно знаетъ, что эти явленіе преходящее, что подъ нимъ и рядомъ съ нимъ не угасая теплится правда и жизнь.

Приведенныя нами выписки изъ трехъ различныхъ журналовъ совершенно сходны между собою въ томъ, что касается современныхъ отношеній между литературой и обществомъ; по за этимъ начинается ихъ разногласіе. Причины, создавшія такія отношенія, понимаются ими различно, а потому и средства, предлагаемыя для исправленія дѣла, оказываются также различными. "Всемірный Трудъ", устами г. Крестовскаго, утверждаетъ, что причиной всѣхъ бѣдъ слѣдуетъ считать моду на направленія, что общество едва только начинаетъ интересоваться чтеніемъ, и что поэтому теперь нужно заботиться только о томъ, чтобы давать ему интересный и разнообразный матеріалъ для чтенія, нисколько не заботясь о качествахъ этого матеріала. "Вѣстникъ Европы" точно также признаетъ, что причиною "повальнаго недоразумѣнія" въ отношеніяхъ между журналистикой и публикой слѣдуетъ считать "направленія". Такимъ образомъ, оба эти журнала всю вину современнаго литературнаго запустѣнія взваливаютъ на журналистику. "Отечественныя записки", также не только не отрицающія, но даже преувеличивающія современный разладъ между литературой и обществомъ, всю вину взваливаютъ, напротивъ, исключительно на общество, и. прямо выражаютъ свое несогласіе съ мыслями, изложенными по этому поводу въ "Письмѣ провинціала". Первые два названные журнала убѣждены, что сама литература можетъ поправить ею же испорченное дѣло; "Отечественныя записки", напротивъ, думаютъ, что дѣло исправится само собою, по естественному ходу вещей. Такимъ образомъ, мнѣніе "Провинціала", всего ближе подходящее къ тѣмъ признакамъ, которые мы считаемъ необходимыми для хорошаго журнала, оказывается одинокимъ, и слѣдовательно, ни одинъ изъ названныхъ вами журналовъ, если судить по вышеприведеннымъ выпискамъ, не подходитъ подъ ту мѣрку, которую мы нашли для оцѣнки органовъ печати.

-----

Разсмотримъ теперь подробнѣе тѣ основанія, на которыхъ построены вышеприведенныя мнѣнія, и то, какъ выразились эти мнѣнія въ дѣятельности каждаго журнала порознь, "Всемірный Трудъ" утверждаетъ, что нашей читающей публикѣ рано еще знакомиться съ "направленіями", что ей нужно только разнообразное и интересное чтеніе. Легко замѣтить, что здѣсь слово "направленіе" употреблено въ слишкомъ узкомъ смыслѣ, -- именно въ томъ смыслѣ, какой придавали этому слову лѣтъ восемь или десять назадъ. Въ то время если говорили, что такой-то журналъ "съ направленіемъ", то это значило, что рѣчь идетъ именно объ изв ѣ стномъ направленіи, а не о томъ, что журналъ имѣетъ вообще какую бы то ни было опредѣленную физіономію. Такое неправильное употребленіе слова обусловливалось тѣмъ, что тогда журналы не имѣли еще никакого понятія о тѣхъ требованіяхъ, которымъ должна удовлетворять журналистика; поэтому первая попытка въ этомъ смыслѣ обратила на себя общее вниманіе и произвела то, что общему слову "направленіе" придали исключительный, спеціальный характеръ. Въ настоящее время это не имѣетъ никакого смысла; теперь можно указать много органовъ печати, которые болѣе или менѣе послѣдовательно проводятъ свое направленіе, хотя каждое изъ нихъ мало походитъ одно на другое. "Московскія Вѣдомости" придерживаются преимущественно одного направленія, "Вѣсть" -- другого. "Москва" -- третьяго и т. д., и каждое изъ этихъ направленій имѣетъ въ виду не однѣ "фразы", а напротивъ, чисто-практическіе интересы, только понимаемые различно. Собственно говоря, въ настоящее время, когда въ область литературы вошли именно практическіе интересы, журналъ или газета безъ всякаго направленія немыслимы, какъ не мыслимъ человѣкъ, какъ бы мало онъ ни былъ развитъ, безъ какого нибудь преобладающаго оттѣнка въ его воззрѣніяхъ. И если мы говорили выше, что хорошій журналъ долженъ имѣть вполнѣ опредѣленную физіономію, то именно въ томъ смыслѣ, что направленіе журнала должно проводиться совершенно послѣдовательно и вполнѣ сознательно. Какъ бы ни увѣрялъ насъ хоть тотъ же "Всемірный Трудъ", что онъ даетъ своимъ читателямъ только интересное и разнообразное чтеніе, ревниво оберегая отъ публики свои истинныя симпатіи, мы все-таки съ совершенною ясностью укажемъ ему цѣлымъ рядомъ примѣровъ, каковы именно его симпатіи, потому что онѣ все-таки видны чуть не изъ каждой статьи. Но мы говоримъ не о такого рода направленіи, проводимомъ журналомъ, такъ сказать, безсознательно и, можетъ быть, помимо воли редакціи; мы говоримъ о направленіи осмысленномъ, проводимомъ совершенно послѣдовательно и ненарушаемомъ даже случайными противорѣчіями. Спрашивается, что же можетъ скорѣе сбить съ толку читателя: опредѣленное ли направленіе, являющееся передъ нимъ въ каждой статьѣ журнала, въ обсужденіи каждаго общественнаго и литературнаго факта и ненарушаемое ни однимъ фальшивымъ тономъ,-- или же безалаберная смѣсь разныхъ мнѣній, противоположныхъ симпатій, уничтожающихъ одно другое положеній? Какъ, напримѣръ, должно подѣйствовать на читателя помѣщеніе въ одной и той же книжкѣ статьи какого нибудь г. Загуляева, отыскивающаго во всемъ современномъ молодомъ поколѣніи сходство съ студентомъ Даниловымъ, гимназистомъ Горскимъ и т. д.-- и статьи хоть г. Мордовцева, который среди кучи собственнаго хлама, высказываетъ о молодомъ же поколѣніи такія мысли, отъ которыхъ не отказался бы самый умный, самый честный литераторъ. Конечно, для насъ, внимательно слѣдящихъ за литературой, совершенно понятно, какой изъ этихъ двухъ отзывовъ объ одномъ и томъ же предметѣ слѣдуетъ считать случайнымъ и какой согласнымъ съ убѣжденіями редакціи; но на читателя, живущаго въ провинціи и читающаго, можетъ быть, только одинъ журналъ, такіе противоложные отзывы должны производить очень невыгодное дѣйствіе; повторяясь постоянно, они, наконецъ, окончательно собьютъ его съ толку и произведутъ именно тѣ явленія, обличителемъ которыхъ является самъ же "Всемірный Трудъ".