Совершенно такое же противорѣчіе въ сужденіяхъ объ одномъ и томъ же предметѣ мы встрѣчаемъ по поводу отзывовъ о г. Стебницкомъ. Въ одной книжкѣ "Всемірнаго Труда" этого писателя называютъ тенденціознымъ, а повѣсть его -- смѣлою и написанною "съ большимъ тактомъ"; другая же книжка признаетъ въ немъ только "извѣстную даровитость и бойкость" и отрицаетъ существованіе " всякихъ уб ѣ жденій".

Словомъ, подобныя противорѣчія мы встрѣчаемъ на каждомъ шагу, и исчислить ихъ здѣсь нѣтъ никакой возможности. Намъ скажутъ, можетъ быть, что это мелочи. Однакоже эти мелочи показываютъ, что между людьми, сотрудничающими въ одномъ и томъ же журналѣ, все таки идетъ разноголосица, что каждый изъ нихъ пишетъ свое, и что если между ними есть что нибудь общаго -- то это: одинаковая безталанность, одинаковая ограниченность и одинаковое непониманіе задачи журналиста.

Повидимому, "Всемірный Трудъ" самъ понимаетъ, что ему трудно разсчитывать на успѣхъ въ современной читающей публикѣ, и потому-то онъ особенно дорожитъ такими статьями, въ которыхъ наиболѣе развита клубничная сторона. Во "Всемірномъ Трудѣ", какъ извѣстно, было напечатано "Повѣтріе"; "Всемірный же Трудъ" пріютилъ у себя "Жертву Вечернюю" г. Бобарыкина и "Новые русскіе люди" г. Мордовцева. Обѣ эти повѣсти пропитаны клубничнымъ запахомъ; первая же изъ нихъ, кажется, спеціально и написана ради изображенія разныхъ клубнично-эротическихъ сценъ. Одинъ изъ критиковъ, разбиравшихъ романъ или повѣсть г. Бобарыкина, замѣтилъ, что при чтеніи ея, почти на каждой страницѣ чувствуешь "ощущеніе пола". Дѣйствительно, это совершенно справедливое замѣчаніе. Мы положительно утверждаемъ, что главная цѣль и г. Боборыкина и г. Хана заключалась единственно въ томъ, чтобы раздражить до невозможности спинные хребты читателей; остальныя же сцены, не дѣйствующія подобнымъ возбудительнымъ образомъ, написаны единственно для приличія.

Затѣмъ, исключая клубничности и постоянныхъ противорѣчій, на примѣры которыхъ мы указывали, во "Всемірномъ Трудѣ" за весь годъ рѣшительно не на чемъ остановится. Даже задорная его сторона отзывается крайнею безталанностью и безцвѣтностью, такъ что вмѣсто огорченія вызываетъ на лицѣ лѣнивую усмѣшку. Въ составъ этого журнала вошли статьи самаго разнообразнаго, хотя и очень неинтереснаго для русской публики свойства. Тутъ вы встрѣтите такія статьи, какъ "Очерки Тульчи", "Корреспонденція Наполеона I-го", "Максимиліанъ, императоръ мексиканскій", "Изъ записокъ кавказскаго военнаго инженера", "жизнь и дворъ персидскаго шаха",-- словомъ, статьи, которыя невольно переносятъ васъ во времена "Библіотеки для Чтенія" барона Брамбеуса. Уже по одному названію этихъ статей вамъ кажется, что вы ихъ гдѣ-то и когда-то читали, что это старые ваши знакомые. Тутъ же кстати попадаются вамъ и подходящія имена: старца Лажечникова, г.г. Ахшарумова, Щеглова и имъ подобныхъ заштатныхъ публицистовъ, романистовъ и критиковъ. Единственный оригинальный мотивъ, который рѣзко выдается изъ ряда статей за цѣлый годъ и подобнаго которому мы не встрѣчали до сихъ поръ ни въ одномъ журналѣ, это -- жалобы на то, что русскіе литераторы не приняты въ высшемъ обществѣ. Этотъ мотивъ слышался въ нѣсколькихъ мѣстахъ романа г. Бобарыкина, а г. Кельсіевъ развилъ его весьма обстоятельно въ статьѣ "Обличитель прошлаго вѣка". Г. Кельсіевъ очень сокрушается о томъ, что наши аристократки "весьма охотно идутъ замужъ за такихъ дешевыхъ французскихъ литераторовъ, какихъ у насъ самихъ чрезвычайно много, тогда какъ за русскихъ замужъ не только нейдутъ, но даже знакомствомъ ихъ своимъ не удостоиваютъ^. И г. Кельсіевъ прибавляетъ, что "винить въ этомъ нашихъ аристократокъ рѣшительно не за что", такъ какъ наша "неуклюжая косолапая интелигенція не только ни сѣсть, ни встать не умѣетъ, не только не умѣетъ говорить въ обществѣ или занять собой, но даже личностью своею привлечь никого не можетъ". Не сами ли послѣ этого виноваты русскіе писатели, прибавляетъ г. Кельсіевъ, въ томъ, что довели себя "до подобнаго униженнаго положенія?" Не менѣе курьозна по своей оригинальности статья того же г. Кельсіева о г. Полонскомъ, произведенномъ въ юмористы за два произведенія: "Кузнечикъ-музыкантъ" и "Ночь въ Лѣтнемъ саду", о послѣднемъ изъ которыхъ мы скажемъ ниже. Въ этой статьѣ г. Кельсіевъ взываетъ къ небесамъ о ниспосланіи грома на главы русскихъ реалистовъ, которые требуютъ отъ всякаго произведенія прежде всего мысли и потомъ уже изящной формы, а не наоборотъ, и которые сдѣлали то, что "талантливѣйшіе" изъ нашихъ писателей перестали писать, а сдѣлались сатириками на современное общественное настроеніе.

Н. Ѳ. Щербина пересталъ быть лирикомъ и ничего не производитъ, кромѣ талантливыхъ, злыхъ эпиграмъ, которыя не печатаются, по которыя каждый (?) знаетъ наизусть. Кроткій и тихій Я. П. Полонскій изъ лирика сдѣлался юмористомъ. А. Н. Майковъ пересталъ писать вещи въ родѣ первой части "Трехъ Смертей" и отдался исключительно произведеніямъ, пишущимся по случаю.

Г. Кельсіевъ, какъ человѣкъ, желающій быть критикомъ, вмѣсто того, чтобы плакаться на судьбу по поводу подобныхъ явленій, сдѣлалъ бы гораздо лучше, еслибъ вдумался серьознѣе въ это явленіе и далъ себѣ ясный отчетъ, отъ чего же оно зависитъ? Почему люди старые, опытные, во всеоружіи своихъ чисто-художественныхъ доспѣховъ не выдерживаютъ борьбы съ юными силами реалистовъ и уступаютъ имъ мѣсто? Неужели только потому, что "художники народъ вообще робкій, то есть не способный къ полемикѣ и неумѣющій себя защитить"? Впрочемъ этотъ вопросъ всего лучше разрѣшается собственными же словами г. Кельсіева, сказанными имъ всего мѣсяцъ спустя послѣ статьи о г. Полонскомъ: "если меня не читаютъ, стало быть я плохо пишу; если меня не слушаютъ, стало быть я или вздоръ говорю, или говорю непонятно". Этими же словами всего приличнѣе закончить и нашъ отзывъ о "Всемірномъ Трудѣ"".

-----

Переходя къ разсмотрѣнію дѣятельности "Вѣстника Европы" въ 1868 году, мы должны напомнить, что этотъ журналъ совершенно согласно съ "Всемірнымъ Трудомъ" понимаетъ причины, создавшія недоразумѣнія въ отношеніяхъ публики къ журналистикѣ. Такими причинами онъ считаетъ, какъ мы сказали, журнальныя направленія, за которыми, по его мнѣнію, всегда скрывалась одна фраза. Что же намѣренъ былъ "Вѣстникъ Европы" противопоставить въ своей дѣятельности фразѣ, чтобы возстановить порванную связь между читателями и литературой? Правду и дѣло, отвѣчаетъ "Вѣстникъ" ту правду, которая олицетворялась въ формѣ новаго гласнаго судопроизводства, и то дѣло, котораго требуютъ новыя земскія учрежденія. Въ поясненіе этой туманной мысли, "Вѣстникъ Европы" прибавлялъ: "новое требованіе отъ насъ правды можетъ быть удовлетворено развитіемъ общественной совѣсти, а для дѣла нужно обогащеніе ума и воспитаніе мысли".

Не трудно замѣтить, что все это не больше какъ фразы, изъ которыхъ ровно ничего нельзя извлечь, къ тому же фразы не продуманныя, не выясненныя даже для самой редакціи. Ей что нибудь нужно было сказать по случаю преобразованія "сборника" въ "журналъ", а такъ какъ это преобразованіе совершалось, очевидно, не вслѣдствіе сознанной редакціей потребности въ такомъ преобразованіи, то при этомъ и не могло быть сказано ничего продуманнаго, ничего, имѣющаго какой нибудь смыслъ. Редакція, очевидно, не имѣла ровно никакого понятія о томъ, чѣмъ долженъ отличаться сборникъ отъ журнала; ей казалось, что стоитъ только вмѣсто четырехъ книжекъ въ годъ давать двѣнадцать, да ввести въ программу литературный отдѣлъ -- и сборникъ тотчасъ же сдѣлается журналомъ. Но такое предположеніе очень ошибочно. Сборникъ, каково бы ни было его преобладающее содержаніе, никого не можетъ ввести въ заблужденіе своей программой. Сборникъ математическій выписываютъ люди, интересующіеся математикой, сборникъ историческій -- люди, интересующіеся исторіей и т. д.; но журналъ выписываетъ публика, въ составъ которой входятъ настолько разнообразные элементы, что нѣтъ возможности подвести ихъ подъ какую нибудь опредѣленную спеціальность. Прекрасныя статьи, помѣщаемыя въ сборникахъ, то-есть, имѣющія извѣстное научное достоинство, могутъ быть рѣшительно негодными для помѣщенія въ журналѣ. Ученый сборникъ точно также относится къ журналу, какъ ученый спеціалистъ къ публицисту. Для публициста могутъ быть очень полезны многіе ученые труды, но публик ѣ они въ такомъ только случаѣ принесутъ какую нибудь пользу, если ими воспользуется публицистъ, сопоставивъ ихъ извѣстнымъ образомъ съ практическими общественными вопросами. Выпустите въ публику цѣлую сотню самыхъ замѣчательныхъ трудовъ ученыхъ спеціалистовъ -- они не принесутъ и тысячной доли той пользы, какую принесетъ одна умная публицистическая статья, основанная на тѣхъ данныхъ, которыя заключаются въ этой сотнѣ ученыхъ статей. Сборникъ даетъ читателю сырые матеріалы, обработанные научнымъ образомъ, тогда какъ журналъ долженъ осмыслятъ эти матеріалы и дѣлать ихъ доступными большинству читателей. Отсюда слѣдуетъ, что сборникъ можетъ не имѣть, или лучше сказать, не можетъ имѣть какого нибудь опредѣленнаго направленія, тогда какъ журналъ долженъ его имѣть. Это различіе въ требованіяхъ основывается на томъ фактѣ, что одинъ и тотъ же сырой научный матеріалъ очень часто служитъ основаніемъ для самыхъ противоположныхъ выводовъ. Осмысляя этотъ матеріалъ, человѣкъ невольно проявляетъ свою индивидуальность, то-есть осмысляетъ его въ томъ направленіи, которое обусловливается всею личностью человѣка. Въ журналахъ съ самымъ опредѣленнымъ направленіемъ помѣщались и помѣщаются статьи серьезнаго, почти научнаго содержанія, но это нисколько не исключаетъ для нихъ возможности имѣть извѣстную практическую цѣль, то-есть опредѣленное направленіе; но помѣщать въ журналѣ какую бы то ни было статью за то только, что она научна или серьезно написана -- значитъ обращать журналъ въ простои сборникъ. Такимъ именно сборникомъ и остался "Вѣстникъ Европы", не смотря на измѣненный срокъ въ выходѣ его книжекъ, -- сборникомъ совершенно безличнымъ и сухимъ.

Мы едва ли ошибемся, если предположимъ, что "Вѣстникъ Европы", согласный съ "Всемірнымъ Трудомъ" во взглядахъ на журнальныя "направленія", точно также сходится съ нимъ и въ исключительномъ пониманіи этого слова. Ему, повидимому, кажется, что уже одно названіе журнала "съ направленіемъ" непремѣнно предполагаетъ какое нибудь макетное направленіе, которому "Вѣстникъ Европы" не сочувствуетъ. Поэтому, называя, собственно говоря, только такое направленіе "фразой", и вычеркивая его изъ своей программы, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ отрекся и отъ всякаго направленія, назвавъ его не только излишнимъ, но и вреднымъ для журнала. Вмѣсто направленія, то-есть вмѣсто "фразы", у него явилось "дѣло", то-есть отсутствіе всякаго направленія. Для насъ совершенно ясно какимъ образомъ редакція "Вѣстника Европы" додумалась до такой мысли. Исходя изъ совершенно ложнаго положенія, что направленіе предполагаетъ въ журналѣ нѣсколько поверхностное отношеніе къ предметамъ и "легкомысленный" тонъ, какъ выражались лѣтъ пять назадъ, и считая подобный тонъ не согласнымъ съ современными требованіями, она отреклась отъ него, а вмѣстѣ съ тѣмъ отреклась и отъ направленія. Она хотѣла быть солидной, а потому сочла для себя неприличнымъ имѣть какое нибудь направленіе. Такое ошибочное пониманіе слова солидность сгубило уже одинъ журналъ, именно "Современное Обозрѣніе", которому показалось, что перемѣна тона условливаетъ собою и перемѣну направленія. Одно и тоже направленіе можетъ держаться самыхъ разнообразныхъ тоновъ, смотря по требованіямъ времени или обстоятельствъ; оно можетъ прибѣгать къ насмѣшкѣ или къ серьезной критикѣ и все-таки оставаться однимъ и тѣмъ же. Напримѣръ, въ настоящее время совершенно неумѣстенъ и неудобенъ тотъ тонъ, который былъ въ ходу въ русской журналистикѣ лѣтъ шесть-семь назадъ; люди, писавшіе тогда такъ, могутъ писать теперь иначе, но это нисколько не налагаетъ на нихъ обязанности измѣнять свой образъ мыслей. Точно также и "Вѣстникъ Европы", нисколько не усвоивая себѣ легкомысленнаго тона, и даже не разставаясь съ научными пріемами, очень удобно могъ бы имѣть какое нибудь опредѣленное направленіе, чтобы сдѣлаться дѣйствительно журналомъ, а не оставаться тѣмъ самымъ сборникомъ, какимъ онъ былъ и въ первые два года своего существованія.