Намъ могутъ сказать, что "Вѣстникъ Европы" потому уже нельзя называть сборникомъ, что въ составъ его входятъ всевозможныя хроники, какъ-то: судебная, земская, иностранная, библіографическая и т. д., наконецъ, что у него существуетъ литературный отдѣлъ. Но этотъ-то послѣдній отдѣлъ и заставляетъ насъ строго относиться къ "Вѣстнику Европы". Не будь въ немъ литературнаго отдѣла, публика не могла бы заблуждаться на его счетъ, считая его, какъ и прежде, просто историческимъ сборникомъ. Между тѣмъ редакція "Вѣстника Европы" именно этимъ-то отдѣломъ и желала замаскировать передъ читателями истинный свой характеръ. Мало того, она употребляла всѣ старанія, чтобы привлечь къ себѣ гг. Тургенева, Гончарова и т. п., на имена которыхъ публика до сихъ поръ еще накидывается жадно, не смотря на то, что, напримѣръ, "Бригадиръ", г. Тургенева, напечатанный въ первой книжкѣ "Вѣстника", есть такой разсказъ, подобныхъ которому каждый гимназистъ напишетъ цѣлый десятокъ. Конечно, года черезъ два публика разочаруется окончательно въ своихъ бывшихъ любимцахъ, упавшихъ до возможности писать "Бригадировъ", "Собакъ", "Лейтенантовъ Ергуновыхъ" и т. д., но теперь, повторяемъ, она ими еще увлекается, и редакція "Вѣстника Европы" очень хорошо это понимаетъ. Но такъ какъ одно существованіе въ журналѣ литературнаго отдѣла не можетъ превратить сборника въ журналъ, а съ другой стороны, такъ какъ публика, благодаря этому отдѣлу, особенно съ участіемъ гг. Тургенева и Гончарова, расположена смотрѣть на "Вѣстникъ Европы", пожалуй даже, какъ на хорошій журналъ, то естественно, что читатели вводятся въ сильнѣйшее заблужденіе и составляютъ себѣ совершенно ложное понятіе о журналѣ.
Что же касается до упомянутыхъ выше хроникъ, то составители ихъ ухитряются писать весьма оригинальнымъ образомъ. Ни въ одной изъ этихъ хроникъ вы не замѣтите личности автора, его симпатій и антипатій. Всѣ онѣ приведены къ общему знаменателю, какъ будто всѣ разомъ писаны съ одного почерка. Безличность ихъ, какъ и безличность всего журнала, не имѣетъ впрочемъ, ничего общаго съ безличностью "Всемірнаго Труда". Тамъ эта безличность является слѣдствіемъ постоянныхъ противорѣчій, хотя авторы не отказываются объяснять факты съ своей личной точки зрѣнія; здѣсь же -- это безличность сознательная, намѣренная, принципная. Здѣсь вы не встрѣтите ни одного абсурда, въ родѣ того, что гласный судъ развращаетъ народъ, но и не встрѣтите ни одной умной мысли, ни одного живого слова. Всѣ эти хроники составляются по казенной мѣркѣ, казеннымъ языкомъ и непремѣнно на законномъ основаніи. Можетъ случиться, что насъ вдругъ остановитъ на себѣ, повидимому, смѣлая и оригинальная мысль. Но всмотрѣвшись въ нее, вы тотчасъ же убѣждаетесь, что это не мысль, а нѣкоторая варіація какой нибудь статьи "учрежденія судебныхъ установленій" или "устава уголовнаго судопроизводства". Далѣе, самый выборъ предметовъ для хроникъ выказываетъ стремленіе редакціи говорить только о такихъ вопросахъ, насчетъ которыхъ составилось уже болѣе или менѣе опредѣленное общее мнѣніе. Народное образованіе полезно, и жаль, что у насъ мало народныхъ школъ; земство -- вещь очень хорошая, но жаль, что часто собранія не составляются по недостатку гласныхъ; судъ не можетъ мѣшать администраціи; желательно, чтобъ желѣзно-дорожное дѣло развивалось въ Россіи, тарифъ либеральный лучше тарифа покровительственнаго и т. п. Словомъ, рѣчь идетъ постоянно о такихъ предметахъ, которые хотя не лишены общественнаго значенія, но не имѣютъ непосредственно общественнаго интереса. Притомъ же, толкованіе о пользѣ или вредѣ той или другой мѣры никогда не переходитъ за предѣлы самой этой мѣры; то есть, если "Вѣстникъ Европы" говоритъ, напримѣръ, о земствѣ, то онъ никогда не позволитъ себѣ коснуться этого предмета съ журнальной точки зрѣнія; нѣтъ, онъ будетъ говорить такъ, какъ говорилъ бы, сочувствующій земству, предводитель дворянства или предсѣдатель земской управы, офиціально бесѣдуя съ гласными; если дѣло коснется судебныхъ вопросовъ, то и о нихъ "Вѣстникъ Европы" начинаетъ говорить такъ, какъ говорилъ бы дѣльный и усердный предсѣдатель окружнаго суда или даже членъ судебной палаты и т. п. И предводитель дворянства, и предсѣдатель земской управы или окружнаго суда, и членъ судебной палаты будутъ говорить весьма дѣльно и толково, въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія; но несомнѣнно и то, что для публики ихъ рѣчи не могутъ представлять интереса, да и польза ихъ въ высшей степени сомнительна. И какъ у всѣхъ этихъ должностныхъ лицъ вы не встрѣтите личнаго взгляда на дѣло., такъ не найдете вы его и въ хроникахъ "Вѣстника Европы". Это въ буквальномъ смыслѣ слова хроники, то есть сводъ въ одно извѣстныхъ фактовъ, связанныхъ между собою казеннымъ способомъ. А такія хроники не въ состояніи придать сборнику журнальнаго характера.
Почти той же мѣрки придерживается редакція "Вѣстника Европы" при составленіи своего первого отдѣла, то есть литературнаго и ученаго. Можетъ быть изъ нѣкоторыхъ ея статей, осмысливъ и освѣтивъ ихъ надлежащимъ образомъ, и могло бы получиться нѣчто интересное для читающей массы, но такихъ освѣщеній "Вѣстникъ Европы" не допускаетъ, помѣщая статьи въ сыромъ видѣ, такъ, какъ они есть. И мы убѣждены, что большинство этого рода статей остаются не разрѣзанными. Такова, напримѣръ, статья Влад. Стасова "Происхожденіе русскихъ былинъ". Предметъ ея, пожалуй, могъ бы имѣть и общій интересъ, еслибъ самая статья была, написана для журнала, а не для сборника. Г. Стасовъ доказываетъ что русскія былины имѣютъ восточное происхожденіе, а вовсе не созданы народной русской фантазіей; что такимъ образомъ для насъ оказывается необходимымъ близко познакомиться съ созданіями монгольской, калмыцкой, киргизской, башкирской, армянской и грузинской поэзіи, а также съ пѣснями и поэмами разныхъ сибирскихъ и кавказскихъ племенъ и народовъ. Такое изученіе, но словамъ г. Стасова, можетъ сообщить вамъ совершенно новыя данныя по русской исторіи, "и первыя страницы нашей лѣтописи, въ большинствѣ случаевъ, могутъ оказаться точно такимъ же повтореніемъ восточныхъ легендъ и разсказовъ, какъ и паши былины". Отсюда, повторяемъ, видно, что г. Стасовъ затрогиваетъ вопросъ, повидимому, не лишенный общаго интереса. Но намъ интересно бы знать, сколько именно подписчиковъ ""Вѣстника Европы" прочли эту статью, растянувшуюся на пространствѣ шести книжекъ, занявшую до двадцати пяти печатныхъ листовъ и написанную такимъ образомъ, какъ пишутъ, обыкновенно, для спеціалистовъ? Признаемся, у насъ, по крайней мѣрѣ, не хватило ни охоты, ни силъ прочитать эту статью страница за страницей, хотя она и намѣрена произвести переворотъ въ господствующихъ взглядахъ на народную поэзію.
Но статья г. Гильфердинга "Древнѣйшій періодъ исторіи славянъ" не имѣетъ даже и тѣхъ достоинствъ, которыя могла бы имѣть статья г. Стасова при другомъ изложеніи. Это уже вполнѣ безхитростное спеціально-историческое изслѣдованіе, помѣщенное, по словамъ редакціи "Вѣстника", единственно въ виду "той легкости, съ какою рождаются самыя нелѣпыя теоріи по этому предмету въ западной литературѣ вообще и во французской въ особенности". Опять-таки, для сборника эта статья, быть можетъ, и могла бы имѣть какое нибудь значеніе, но въ журналѣ ей вовсе не мѣсто.
Къ числу подобнаго же рода статей нужно отнести: "Патріархъ Фотій и первое раздѣленіе церквей" г. Костомарова, "Сектаторыколонисты въ Россіи" г. Клауса, "Князь Волконскій и его донесенія изъ Польши" г. Дубровина, "Древнѣйшая повѣсть въ мірѣ" г. Стасова, "Послѣдняя судьба папской политики въ Россіи" г. Попова и другія, перечислять которыя слишкомъ утомительно.
При выборѣ статей чисто-литературныхъ, редакція "Вѣстника Европы" руководствуется, повидимому, тѣми же соображеніями, какими руководствовались прежде "Отечественныя записки". Ей не нужно мысли въ произведеніи, для нея неимѣетъ никакой цѣны то или другое его направленіе -- ей нужны только имена. Что бы ни написали г.г. Тургеневъ или Гончаровъ -- она все съ удовольствіемъ напечатаетъ и даже заплатитъ большія деньги. Помѣщеніе ученическаго разсказа "Бригадиръ" съ подписью г. Тургенева лучше всего это доказываетъ. "Письмо провинціала", о которомъ мы упоминали выше, высказывало, между прочимъ, ту мысль, что г. Стасюлевичъ, обѣщая не держаться никакого направленія, самъ клеветалъ на себя, что честный и добросовѣстный журналъ не имѣетъ возможности остаться безъ направленія и что, наконецъ, въ "Вѣстникѣ Европы", невозможны г.г. Стебницкіе, Авенаріусы, Клюшниковы, Писемскіе и имъ подобные журналисты. Но "Провинціалъ" долженъ окончательно разочароваться въ своихъ надеждахъ, прочитавъ поэму г. Полонскаго: Ночь въ лѣтнемъ саду", напечатанную въ шестой книжкѣ "Вѣстника Европы". Для редакціи, при помѣщеніи поэмы, достаточно было того, что подъ нею подписана фамилія г. Я. Полонскаго, давнишняго поэта, имѣющаго достаточную извѣстность въ литературѣ. Мы не предполагаемъ въ редакціи "Вѣстника Европы" никакихъ другихъ соображеній при напечатаніи этой поэмы, единственно потому, что не видимъ въ "Вѣстникѣ" ровно никакого направленія; но поэма г. Полонскаго во всякомъ случаѣ такого свойства, что кладетъ крайне сомнительный колоритъ на журналъ, давшій ей у себя мѣсто.
Г. Полонскій принялся устами баснописца Крылова обличать современныя "язвы". Пріемъ этой поэмы самъ по себѣ довольно удаченъ, и попадись онъ въ руки добросовѣстнаго, умнаго и не озлобленнаго поэта -- изъ него могло бы выйти нѣчто весьма интересное. Дѣло въ томъ, что какой-то молодой человѣкъ, меланхолически-настроенный, зашелъ въ Лѣтній садъ и остался тамъ на всю ночь передъ памятникомъ Крылова. Скоро онъ впалъ въ дремоту, и ему почудилось, что статуя Крылова начала шевелиться и вдругъ заговорила съ нимъ человѣческимъ языкомъ. Тутъ Крыловъ сталъ разсказывать, какъ однажды ночью онъ почувствовалъ въ себѣ способность видѣть и слышать все, что вокругъ него происходитъ, какъ онъ сталъ, сравнивать настоящее съ прошедшимъ и какія замѣтилъ перемѣны; насколько измѣнились то зло и та неправда, которые онъ обличалъ въ своихъ басняхъ и насколько вообще измѣнились люди. Повторяемъ, что поэтъ добросовѣстный могъ бы очень удачно воспользоваться такимъ пріемомъ. Для этого онъ собралъ бы наиболѣе общіе, такъ сказать, типическіе недостатки нашего времени и сопоставивъ ихъ съ недостатками, порицавшимися Крыловымъ въ его басняхъ, имѣлъ бы прекрасный случай дать очную ставку двумъ эпохамъ послѣдняго столѣтія. Отсюда могло бы произойти нѣчто весьма поучительное.
Что же сдѣлалъ г. Полонскій? Онъ обратилъ всѣ свои громы на такіе вопросы, которые не только еще не разрѣшились въ жизни, но съ которыми чуть не вчера познакомилось наше общество; онъ старательно сталъ отыскивать недостатки въ той средѣ, которая уже столько разъ забрасывалась грязью со стороны разныхъ Стебницкхъ и Авенаріусовъ и сталъ третировать съ высока такіе предметы, которые заслуживаютъ полнѣйшаго уваженія и въ которыхъ заключаются, по словамъ даже г. Мордовцева, спасеніе нашего общества. Мы не отвергаемъ, что недостатки можно найти вездѣ, особенно въ людяхъ молодыхъ, которые съ честною горячностью бросаются на всякій живой вопросъ. Но нужно помнить, что уважающая себя сатира только тогда честно служитъ обществу, когда касается пороковъ общихъ, установившихся и имѣющихъ на своей сторонѣ матеріальную силу. Если же сатирикъ въ каждомъ новомъ движеніи склоненъ видѣть одни дурные элементы, и если онъ начнетъ бросать въ нихъ грязью, если къ тому же, онъ начнетъ клеветать и извращать факты, то это значитъ, что онъ въ глубинѣ души своей питаетъ корыстную ненависть ко всему движенію и готовъ задушить его собственными руками.
Мы заняли бы слишкомъ много мѣста, еслибъ захотѣли дѣлать выписки изъ длинной поэмы г. Я. Полонскаго для подтвержденія нашихъ словъ. Поэтому мы скажемъ только, о чемъ идетъ рѣчь въ этой поэмѣ и приведемъ, для большой выразительности, нѣкоторые отзывы о ней "Всемірнаго Труда", совершенно одобрившаго произведеніе г. Полонскаго и даже произведшаго его въ "Юмористы".
Крыловъ г. Полонскаго разсказываетъ, между прочимъ, что къ нему на паленъ сѣла канарейка, которая, вѣроятно, не могла снести неволи и улетѣла изъ клѣтки. Тутъ какой-то задорный воробей, слѣдившій за канарейкой, сталъ упрекать ее за то, что она прибѣгла подъ покровительство. Какая ты послѣ этого дрянь! замѣчаетъ воробей. Вотъ мы не ищемъ покровительства у истукана,, мы хоть и боимся его, да мараемъ". Ты на насъ сердишься за то, что мы тебя немного пощипали; вѣдь мы по любви загоняли тебя обратно въ клѣтку. Эй, галки! скомандовалъ воробей, подбейте ей крыло да выколите глазъ. "Всемірный Трудъ, такъ поясняетъ это мѣсто: